Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 7

Дзашин тосковал, и его тоска была огромнее бездны богини Идзанами. Когда Мари-онна исчезла, а за ней вытянуло каукегэна, он ждал, что и его тоже… Но время шло, и ничего не менялось.

Молодая поросль Дзюбокко начала чахнуть и бледнеть. Чудище Сакура застыла в зловонном тумане, и по ее лицу медленно катились ядовитые слезы. Другие чудища бездны, прикипевшие к кикиморе, тоже скорбели.

Атмосфера тут была так себе.

Дзашин часами сидел неподвижно на крылечке сколоченного из бог весть чего домика. Он оброс колючей щетиной. Черные волосы отросли до лопаток, и Дзашин, даже не отдавая себе отчета в том, что делает, подвязывал их ее белой косынкой.

Кикимора была повсюду и нигде. Казалось, сама бездна переняла от нее ее дух и тосковала вместе с Дзашином. Иногда мелькали вдруг в отдалении золотые огоньки: это бездна создавала миражи. Порой тянуло травяным запахом сладкой медуницы и таволги. Иногда бездна шептала ее голосом, звала, и Дзашин бросался на этот голос, чтобы убедиться в очередном мираже своими глазами. Оградки, которые кикимора сама поставила для поросли Дзюбокко, оплелись черными лианами, и на них вспухали колючие бутоны. Когда они раскроются, их ядовитые споры будут вызывать видения. Может, хоть тогда станет чуть легче.

Сердце Дзашина замерло, закаменело: оно больше уже не могло болеть. Тоска поглотила его целиком и совсем скоро принялась бы высасывать его душу, чтобы превратить его в еще одну «Сакуру».

***

Она увидела его сверху и чуть сбоку. Он сидел к ней спиной – весь какой-то одичалый, неприкаянный. Его длинные волосы, подвязанные ее белой косынкой, тяжелым хвостом лежали на спине. Он облокотился на свою катану, которая до половины ушла в гнилую землю бездны. Видимо, он сидел так уже давно.

- Шиночка, - шепнула она, но он не повернулся. Дрогнуло только совсем немного его плечо.

- Дзашин, - позвала она снова, и только тогда он повернул в ее сторону голову.

Кикимору в самое сердце поразил его взгляд: воспаленный, ищущий, бесконечно тоскующий. Глаза цвета черных спелых вишен тускло блеснули на мгновение и погасли снова.

- Убирайся. Ты – только видение, - сказал он и снова облокотился на свою катану.

- Нет же! Нет! – крикнула она и подплыла в мареве бездны к нему ближе, коснулась плеча.

Он порывисто вскочил вдруг, и катана со звоном отлетела в сторону. Больные воспаленные глаза его голодно глядели на кикимору, скользили по ее лицу.

- Я пришла из снов, ненадолго, - прошептала она и замолчала, разглядывая любимое лицо, по которому она так сильно скучала.

Как-то совсем внезапно кикимора увидела вдруг и себя, и его со стороны. Истязающие себя, погрузившиеся в тоску, которая высасывает саму их суть, они были похожи на полумертвых духов, которые сами себя принесли в жертву неведомо чему. Теперь это их реальность? Такова будет теперь их жизнь, вернее, ее жалкий остаток?

Они будут существовать ради того, чтобы видеться бесплотными и слабыми раз в какой-то мучительный отрезок времени? Мучать Ягу тяжелым некротическим ритуалом каждый раз, когда им будет нужно?

Что-то со звоном щелкнуло у кикиморы в голове, и она растянула губы в веселой улыбке. Глаза ее сами собой налились золотыми огоньками.

«Ого! - удивленно подумала Ягуша, увидев, как пыхнули силой нити некротического заклинания. – А Марька-то, видать, встретилась с Шиночкой!»

Кикимора погладила Дзашина по колючей щеке, и он не выдержал, обнял ее осторожно, прижал к себе бережно, как маленького ребеночка.

- А ну-ка, не хандрить мне тут! – сказала она, греясь в его объятьях. – Нам тосковать нельзя, потому что мы друг у друга навсегда теперь есть, ясно тебе? И мы обязательно будем вместе. Подумай, ну какие наши годы? Так что давай-ка, устаивайся тут поудобнее, достраивай домик, за детками Дзюбокко ухаживай. Придется нам чуток поодаль друг от друга пожить, но это же не повод так себя тоской изводить.

И Дзашин кивнул, признавая правоту кикиморы.

- Если мы от тоски оба зачахнем, как мы будем друг друга любить, ну сам подумай, - привела последний, убийственный аргумент кикимора.

Дзашин вдруг улыбнулся куда-то кикиморе в висок, поцеловал светлую прядь ее волос.

И что-то вдруг изменилось. Дрогнула бездна, качнулась молодая поросль Дзюбокко. Довольно заурчала чудовище Сакура, перестали из ее восьми глаз капать ядовитые слезы.

Где-то в подземном царстве стало отчего-то вдруг очень тревожно на душе у богини Идзанами.

- Хорошо, моя окиниири, - шепнул он, - я не буду убивать себя тоской.

Недолго они грелись в объятьях друг друга – потянуло вдруг силой за конец веревки, которая была кикиморе на запястье намотана. Это Ягуша кикимору обратно тянула, значит, время вышло.

- Мы обязательно будем вместе, Шиночка, мы найдем способ, - улыбаясь, сказала кикимора, и поцеловала его в уголок губ. – А ты пока повеселись тут без меня.

И она истаяла, махнув рукой на прощание.

Дзашин на всякий случай покосился на черные колючие бутоны: мало ли, может, распустились ядовитые цветы бездны, и его приглючило. Но нет.

Значит, она действительно к нему приходила!

И Дзашин, не сдержав чувств, снова улыбнулся. Коснулся пальцами места на губах, куда она его поцеловала, ощутил знакомый запах горчащих трав и счастливо выдохнул.

Где-то глубоко под ним мучительно больно дрогнула бездна. Такая чистая радость причиняла ей жуткие страдания.

И что еще важнее – разрушала ее изнутри.

У Идзанами действительно был повод немного потревожиться.