Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 8

Кикимора как вернулась, Ягушу в объятиях до хруста сжала, расцеловала всю.

- Ну и слава Марене, - сказала Яга и устало потерла лоб. А потом вдруг – раз! – набок завалилась и на пол сползла.

Кикимора переполошилась тут же: уложила Ягу в постель, чаю укрепляющего заварила, укрыла лоскутным одеялом, подушку под спину подоткнула. И откуда только силы взялись? Ей-то тоже в последние деньки несладко приходилось. Бледная, растрепанная, зато глаза так и сверкают! Носится, как молодой лешак по дубраве.

- Спи, хорошая моя, отдыхай, - прошептала кикимора, прибирая на места черепа с погасшими глазницами.

Яга что-то проворчала в ответ и отрубилась: тяжело далось ей кикимору в межмирье провожать, особенно когда этому противилась сама богиня Мокошь.

Кикимора у Яги в избе осталась, чтобы подругу подлечить. Да и Шарика тоже потрепало: он, когда кикимора в межмирье ушла, Яге помогал, силой делился, оттого сейчас весь осунулся, даже в размерах меньше стал. Если не приглядываться, то со стороны и сильно издалека - ну чисто побитая дворняга.

Кикимора не покладала рук, и все у нее ладилось, работа так и горела. Она Ягушу и Тузика за три дня вытянула, на ноги поставила, и даже силами напитала: у самой-то вдруг откуда ни возьмись взялись, да так много!

- Духовный подъем, - смеялась кикимора, и от ее смеха распускались на болотах белые кувшинки, хотя им уже был не сезон.

Кикимора собиралась сразу же после праздника богини-матери Мокоши отправляться в прекрасную страну Японию. Осталось только придумать, как от Полоза избавиться и Мокошь умилостивить.

Жаль только, что Полоз тоже свои планы имел.

***

Капище богини-матери Мокоши увилось дикой белой повиликой. Девичий виноград тут наливался багровым алым цветом, и казалось, что вся поляна перед старым идолом украшена специально – алым и белым. Цветами чистоты и жизни. Воздух тут был особенным, пах таволгой и прелыми листьями, и туманы, поднимающиеся по утрам в низине, плыли по земле ароматными облаками.

Сам идол Мокоши был черным от времени, но целым. Пристанище духа богини не разрушалось, пока она сама приходила в деревянную фигуру, чтобы умилостивиться своими детьми. В последнее время Мокошь сюда зачастила, оттого-то и стало тут по-особенному, как всегда бывает в местах, куда боги ходят. У мшистого основания черного идола отросли, несмотря на несезон, свежие побеги молодой поросли. Они и зимой тут будут наливаться соком, если богиня-мать не оставит свое временное пристанище.

В последнее время у капища Мокоши день и ночь вились змеи. Они не прислушивались к холодным токам земли, не отправлялись зимовать в узких норах. Они клубились на старом капище кишмя, ожидая своего господина, который в последнее время сюда зачастил.

И все чаще и чаще снисходила до златоглазого юноши богиня, явно ему благоволя. В последние дни перед праздником богини-матери Полоз с капища почти не уходил. Торчал возле идола, что-то ему рьяно, горячечно доказывал, просил, умолял даже. Ягушин ворон, который за Полозом приглядывал, возвращался к своей хозяйке с тревожными новостями.

- Молил, значит, уговаривал, - кривилась Яга. У нее было дурное предчувствие.

Марьянка же никаких дурных предчувствий не имела. Порхала, как бабочка, все вокруг своим сиянием озаряла. От тоски и следа не осталось. Больше не сидела кикимора долгими осенними ночами на крылечке, не держала в руках чашку с брусничной водой, в которую катились горькие слезы. Разогнала змеюк с порога, все вокруг мятным крепким отваром обрызгала: не любят змеюки резкие запахи.

- А ну, вон, вон! – звонко кричала она, разгоняя змей метлой – той самой, которой ее Ягуша по возвращении отлупцевала.

А еще кикимора гулять-бродить вокруг своих болот начала, и всегда с Тузиком. Иногда уходила чуть дальше от дома, чтобы проверить, где ее сила начинает таять. Там и поняла, что опять без Мокоши не обошлось.

Богиня-мать ее к собственным болотам привязала. Мол, захочешь уйти – скатертью дорожка, только сил своих колдовских лишишься, станешь слабой, как болотная коряга. Кикимора, может, и пошла бы на такое, но Шаря, радостно скалящий зубы на лесных лисиц, тогда бы пострадал. Он-то ее темной аурой подпитывается. На такое кикимора была несогласная.

Да и вообще крепко обиделась кикимора на мать-Мокошь.

Даже на капище к ней снова пришла, чтобы Мокошь дозваться для ответа – за что та с ней так?

Кикимора оглядела цветущую поляну, украшенный и умасленный дарами идол, распухший от божественных сил, на змеюк, которые роились в черной жирной земле сотнями. И на Полозову спину поглядела, которая у идола полусогнутая стояла.

Полоз ее тогда почуял, оглянулся, золотыми глазами по чащобе повел. Заметил, подобрался весь: ни дать ни взять – змея перед броском.

- Марьяна, - и позвал еще ласково так, нежно. Золотые глаза так и полыхают, и сладкий запах трав голову кружит, кружит…

Кикимора в руки себя взяла, плюнула и ушла, спиной ощущая недовольство богини и горячий взгляд Полоза.

Спелись! Чем, интересно, Полоз Мокошь уважил? Богам нужна жертва. И вера. Неужто ты, Полозушка, что-то ценное Мокоши отдал? С твоей-то любовью к себе, золотому и драгоценному? Ох, не верится.

Кикимора домой пришла задумчивая.

А там ее уже Яга ждала, чтобы опасениями поделиться.

- Он с богиней сговорился, Марьяна, не уйдешь ты с болот.

Здоровенный черный ворон, который на плече у Яги сидел, подтверждающе каркнул. Мол, сам, своими глазами вороньими видел.

- Ты, Марьянка, и сама поняла уже. Он, гад ползучий, поддержкой Мокоши заручился по самый хвост. Думаешь, он сам тебя в болотах запечатал, чтобы ты далеко уйти не смогла? Э, нет, силенок бы не хватило. Тут божественная рука замешана. Полозик наш сейчас с Мокошью торгуется, последний зуб даю, что за тебя.

- Знаю, Ягуша, знаю. Тоже видела, - задумчиво сказала кикимора.

- И чего теперь?

- Праздника матери-Мокоши дождусь. Она сама к кострам явится, вот с ней и побеседую без Полозовых ушей. И еще узнать надо, чем так Полоз ее умилостивил. Может, получится ставку перебить.