Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 10

- Здравствуй, Марьяна, - услышала кикимора за спиной бархатный голос. Развернулась, наклонила гордую голову.

- Здравствуй, Полоз.

Его глаза подсвечивались золотом в темноте, змеиный зрачок в такт дыханию сужался и разжимался, пульсировал. На острых скулах плясали отблески огня, и он был сейчас очень красив, этот златоглазый мужчина. Красивее, чем обычно.

- Упрямая моя, - ласково шепнул Полоз, любовно оглядывая стройную фигурку кикиморы, облаченную в нарядный сарафан.

- Не твоя, Полоз, - устало сказала она, - отстань, а? Всю душу вымотал.

- Я же душу твою и успокою, - сказал он, придвигаясь ближе.

- Не трогай, - предупредила кикимора, выпуская из глаз злые, колючие огни.

Но он не слушал. Подался к ней, сгреб в охапку, впился горьким поцелуем в вырывающиеся губы и вдруг прикусил их, выпуская в ее травяную кровь свой яд.

- Гадина! – изумленно охнула кикимора. Вот этого она не ожидала. Чтобы Полоз свой драгоценный яд на нее потратил… Уму непостижимо. А потом отравленное сознание начало дурманится.

- Тише, Марьяночка моя, тише, - прошептал Полоз, подхватывая на руки ослабевшую кикимору, которая пьяно от яда пыталась ткнуть его кулаком в глаз.

А потом она вдруг успокоилась. Уютно устроилась в Полозовых объятиях. Прояснели зеленые глаза, стали яркими, без тоскливой поволоки в них.

- Моя хорошая, - шептал Полоз, исступленно гладя теперь уже почти свое сокровище, доверчиво пригревшееся в его руках.

Она подняла голову, прислушиваясь к его шепоту, сама потянулась к его губам, дернула ворот рубашки. Белая рубашка, с красной вышивкой по краю.

- Почему рубашка не черная? Должна же быть черная… - удивленно сказала она, касаясь пальцами Полозовой шеи.

От воспоминаний о Дзашине осталась только эта деталь. Остальное стер змеиный яд.

Полоз не ответил ей. Он весь был какой-то горячечный, импульсивный, резкий. Его движения были хаотичными, руки и не знали уже, что первым погладить, заласкать: то ли ее шейку в крупных алых бусах, то ли запустить руку в светлые, пахнущие сладкими травами волосы, то ли коснуться ее губ, стирая капельку отравленной крови после его укуса.

А она была какая-то вся неуверенная, ошеломленная, но поддавалась, поддавалась силе яда! И правда, яд, подправленный божественной силой Мокоши, действовал.

Кикимора коснулась Полозова лица, погладила острую скулу, и опять в ее душе всколыхнулось ощущение неправильности, какого-то несоответствия. Но долго задумывать ей не позволили.

- Пойдем, Марьяна, тут недалеко. Нам надо… Я тебя отнесу.

И он пошел вперед, все дальше от веселого праздника, в темноту древнего леса. Он все так же крепко прижимал к себе кикимору, наслаждаясь ее близостью и покорностью.

А у кикиморы в голове шумело все сильнее и сильнее. Полозов яд кипел в крови, наполняя ее чем-то легким, безрассудным, диковатым. Ей хотелось и толкнуть Полоза на лапник, теряясь в жаре его рук, и остаться вот так, нежно укутавшись в его объятия. Хотелось прыгать через костры и смеяться, петь с русалками у воды, пить поднесенные лешаками стопочки. Или вовсе выпустить на весь лес своих колдовских огней и как следует почаровать.

- Пришли, Марьяна, - прошептал Полоз, по-прежнему не выпуская ее с рук.

Кикимора огляделась.

Новое капище богини-Мокоши было уютным, маленьким. Идол из светлого дерева, вырубленный рукой человека (как и должно быть, только где они тут человека взяли?), прижимал руки к выпуклому животу. На деревянном лице застыла улыбка. Распустившийся белый шиповник одуряюще пах нежной розой, и алые листья девичьего винограда разбавляли нежную белизну.

Вокруг идола мягким светом сияли огоньки – не такие, как у кикиморы, но тоже очень красивые.

Зеленые бутоны шиповника вдруг разом все полопались, вспухая цветками, и белые лепестки взвились в воздух. А потом вдруг налетели на кикимору, прячась в ее волосах, щекотно касаясь шеи.

Кикимора рассмеялась, легко спрыгнула с рук Полоза. Лепестки шиповника покрыли ее волосы нежным невестиным пологом, легли белым кружевом на подол платья.

- Какая же ты красивая, - прошептал Полоз, не отрывая от нее своих золотых глаз. Коснулся пальцами ее щеки, огладил скулу, - моя, Марьяна. Ты моя теперь.

Кикимора наклонила голову. Да. Его. Наверное.

Что-то царапнуло глубоко в душе, но яд уже проник так глубоко, что ничего почти от прежней кикиморы Марьяны и не осталось. Вместо вечного бунта – покорность, нежная женская мягкость. Вместо горячечной крови – ласковый покой.

Шлепнула по земле гусиная красная лапа. Шлепнула – и обратилась босой стопой. Появившаяся вдруг из идола девушка с золотыми косами хлопнула в ладоши, подняла лицо к небу и запела. Это была древняя свадебная песня, связывающая две души на веки вечные. Песня Мокоши, богини брака и плодородия.

У кикиморы закружилась голова, и Полоз тут же подхватил ее на руки, прижал к груди.

Сам собой вспыхнул перед ногами Мокоши костерок, затрещали горящие веточки. Блеск огня позолотил бока двух чаш: особенных чаш, обрядовых. Круг вокруг костра сделать, друг друга из чаш хмельным медом напоить, клятвы дать – и брак сбудется. А уж под приглядом самой Мокоши как ему не сбыться-то?

- Лада моя, - шепнул Полоз, прикладывая к губам одурманенной кикиморы чашу с напитком. В горло потек ароматный мед, и голова закружилась еще сильнее.

Слова клятв смешались, и было неясно, кто их говорил. Кикимора все время сбивалась на смех: ей сейчас все казалось смешным. И золотые кудри Полоза, и гусиные лапы Мокоши.

Смешно было еще, когда вдруг откуда ни возьмись появилась круглая Шарикова башка.

- Шаричка мой, - умилилась кикимора, потянув к нему руки, но вдруг каукегэн исчез: только заросли шиповника, раздавшегося вширь, теперь было видно.

Мокошь закончила петь песню. Любовно огладила рукой-крылом лицо кикиморы, взлохматила золотые кудри Полоза.

- Дай ему из чаши испить, закончить обряд венчальный нужно, - шепнула Мокошь, подавая кикиморе чашу с медом.