Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 12

Кикимора проснулась на рассвете третьего дня. Выхлебала заботливо оставленный рядом с ней кувшин с чистой водой, сжала виски, утихомиривая боль, и замерла.

Там, где раньше бил источник неиссякаемых сил, зудела невозможная пустота. Не придет больше одолень-трава на помощь, не вспухнет земля болотной травой по ее велению, не поднимется от воды колдовской туман.

Кикимора к зеркалу метнулась. Да, так и есть. Вокруг изумрудной радужки черный ободок появился, и теперь огоньки станут совсем слабыми.

Воспоминания вспыхнули в голове, и боль в груди заставила ее согнуться надвое.

Подлетел Шарик, щедро делясь с ней всем, что имел сам, и на миг стало легче дышать. Чуть отойдя от шока, кикимора, пошатываясь, выбралась на крылечко.

В лицо бросились сухие листья. Пробежали по губам, мазнули по щеке.

- Вот и я такая же. Как лист сухой от дерева, от матери оторванная, - вдруг вслух сказала кикимора, глядя, как жалко перекатывается неприкаянный осенний лист, облетевший с дерева.

Она вяло провела рукой по Шариковой голове, отвела от лица прядь потемневших волос. Они стали тяжелыми, тусклыми, не сияли больше пшеничным теплым светом.

- Пойдем, дружок, собираться пора, - сказала кикимора и отвернулась. Не могла больше, как раньше, смотреть на родное болото. И токи природы больше ее не слушались, не наполняли тело первозданной силой.

Шарик таскался за ней хвостиком, но под руку не лез. Чуял, что не надо. Просто молча помогал складывать в большую, вязанную из лозы сумку всякие всякости. Их у кикиморы за века немало накопилось.

Захлопали двери дома, который чуял, что совсем скоро осиротеет. Чуял и уже начинал тосковать, накренился набок, взлохматил недовольно мшистую кровлю. А может, и не тосковать начал, может, это силы кикиморы ушли и не могли больше волшебный дом в порядке поддерживать. Дом-то силами природы создан, силой первоначальной, благословенной от богини-матери Мокоши.

Кикимора ласково оглаживала стены, утешала. Но это не могло помочь. Вспухали от влаги полы, потрескались горшки с целебными травами. Из большого шкафа, который на глазах начинал трухляветь, полетели на дно сплетенной из лозы сумки открытки, карточки, бумажные лоскуты, и пергаментные даже, и на бересте еще всякое нацарапанное.

- Это кто, Мари-сама? – спросил осторожно Шарик, разглядывая упавшую фотокарточку.

На ней кикимора, молоденькая совсем с виду, вся светилась, а рядом с ней мужчина стоял. Видный, бородатый, высокий.

- Это, Шарик, одна из моих ушедших жизней, - горько сказала кикимора и погладила карточку кончиками пальцев. – Но еще одной я уйти не дам.

Кикимора аккуратно положила карточку в сумку, к другим. Сверху сунула теплый пуховый платок, валенки, варежки с вышитыми снегирями и меховую песцовую шапку – как-никак, зима скоро. Еще несколько склянок кинула с лекарствами и настоями, целую охапку травы еще запихала и решительно принялась сгружать пирожки, самодельные леденцы на травах и моченую бруснику в другую сумку. Та быстро распухла от гостинцев.

- Я понесу, госпожа, - сказал Шарик, примеряясь к ноше. – Спрячу в тумане, никто и не увидит.

Кикимора улыбнулась, кивнула головой.

- Спасибо тебе, Дружочек мой хороший! Ты меня уж прости, силами напитать тебя, как прежде, не смогу.

Шарик только собрался кикимору убеждать, что он уже по самую маковку напитанный, как она вдруг на месте подскочила, метнулась к кухонному шкафчику.

Распухшая от влаги дверца так и осталась в руке: дом начал расслаиваться и рассыпаться без поддержки сил. Но кикимора дверцу в сторону отшвырнула и полезла в шкафчике копаться.

- Погоди-ка, погоди, - приговаривала она. - У меня тут для тебя есть кое-что! Да где ж…

Спустя еще одну отломанную дверцу была найдена тонкая бело-красная веревочка. Эта веревочка без промедления оказалась на каукегэне.

От веревочки тянуло силой – той самой темной силой кикиморы, которая раньше в ней была. Тянуло ощутимо.

- Я эту веревочку заговаривала сама для возлюбленного… Давно еще.

Она нежно коснулась пальчиками витой веревочки.

Каукегэн Шарик благодарно поклонился, принимая драгоценный дар. Заговоренная веревочка полыхнула темной аурой, напитывая каукегэна почти так же, как раньше его питала кикимора.

- Хоть за тебя душа болеть не будет, - сказала кикимора, любовно оглаживая Шарикову лохматую башку.

А дом тем временем совсем приходил в негодность. Закапало со стороны лопнувшего окна, затрещали стены.

- Пора уходить, Шаря.

А сама стоит в дверях, и ноги не идут. Так много всего в этом домике случилось! Так много, что ну никаких сил нет его покинуть. Руки все гладят дверной косяк, глаза жадно смотрят, чтобы запомнить и так знакомую наизусть комнатку.

А потом кикимора зажмурилась и шагнула вперед, насильно отрывая себя и от дома, и от прошлой жизни.

Как только она вышла, дом с тяжелым стоном, как будто был живой, сложился, превращаясь в труху. Мухоморная полянка сгнила, и сливовое дерево согнулось вдвое.

В разные стороны растеклись от домика кикиморы змеи – Полозовы прислужники. Кикимора на них посмотрела, скривилась.

Как только змеюки донесут, что дом кикиморы разрушен, Полоз сам явится. А уж кого-кого, а его кикимора видеть совсем не хотела.

И бодрым шагом кикимора и каукегэн отправились с Яге – прощаться. Их впереди ждала очень долгая дорога в славную страну Японию. Теперь-то у кикиморы никаких ограничений не было, и сила Мокоши больше не имела над ней никакой власти.

Но в избе Яги никого не было.

Курья нога недовольно высунулась из насеста и ткнула острым когтем куда-то вбок, мол, туда иди. Кикимора сыпанула избе пригоршню заговоренного зерна в награду. Зерно, конечно, курья нога не склюет, так как нечем, она же нога, а не целая курица, но ей все равно будет приятно.

Шарик тоже зерна выпросил и теперь задумчиво грыз острыми зубами. Ему было невкусно, но интересно. Рот ведь тоже для чего-то нужен, даже если ты жрешь всю жизнь одну только энергию.