Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 15

С одну луну назад кикимора, Яга и Шарик вышли из благовещенских болот.

Шарику было ни горячо ни холодно, кикимора даже вздохнула с облегчением, а Яга чуток побледнела, хотя куда уж больше-то.

Потом ничего, привыкла. Сила потекла прямо как раньше, а то и еще ярче, сильнее. Марена своим благословением дочь не оставила, и родная земля хоть и не под ногами была, но все же была, а значит, была и будет вместе с ней Яга.

Ножками топать всю дорогу ни Марионна, ни Яга не собирались. Во-первых, каукегэн мог провести их своей силой, расплывшись туманом, как в прошлый раз получилось, с горой. Во-вторых, дамочки были и сами с усами. Почва под ногами слушалась Ягу, и один шаг шел за десять, а то и больше.

К концу седьмого дня они были уже границ славной страны Япония. Даже как-то без приключений добрались. Никто к ним не лез, ну, может, кроме странного человека в смешном костюме, когда она мимо города проходили. Все уговаривал на съемки какие-то, говорил, что фактура у них отличная. На него даже некротические огни в глазах Яги не подействовали особо.

Только каукегэн отвадил. Зарычал, показал острые зубы, растущие в два ряда, и наслал на дядьку маленькое проклятие-спотыкач. Еще и подпитался от него, когда тот упал на зад и заругался.

- Шаря, веди себя прилично, - строго сказала кикимора и прошла мимо побледневшего дядечки, обдав его ароматом болотных трав и влажной земли.

И ее, и Ягу уже начинало напрягать внимание людей. В принципе, понять людей было можно. Кикимора, хоть и лишилась своих исконных сил, все равно поражала в самое сердце своей темно-русой косой чуть ли не до самой земли, стройной фигуркой в теплом длинном сарафане до пят, в длинном, до полу, кафтане, наброшенном сверху. И кафтан тоже был чудо как хорош: воротник у него был белым мехом оторочен, и льняные цветы вышиты по рукавам и по поясу. Красота невозможная.

Яга тоже внимание привлекала, даже больше, чем кикимора со странной собачкой. Она была высокая, худая, и кожа ее была белая-белая, как молоко. Темное платье – с чернотой старинного савана с красными узорами – оттеняло эту ее белизну и привлекало внимание и к красивым дугам бровей, и к алым губам, и к черным глазам, в которые отчего-то совсем не хотелось заглядывать.

Тотошке тоже доставалось.

- Это что, бультерьер? Помесь с овчаркой?

- Да нет же. Скорее мастиф с комондором.

Шарик облизывался жутким языком, и спорящие затыкались, пытаясь вспомнить, у каких пород есть черные длинные языки, так похожие на щупальцы из снов Говарда Ф. Лавкрафта.

Их фотографировали тайком и не тайком, обсуждали, окликали, и бедной древнерусской и древнеяпонской нечисти пришлось ждать ночи, забившись куда-то под мост в старом порту.

Ночью их не трогали. Дураков и самоубийц в эту пору не случилось.

Славная страна Япония встретила их периодом - момидзи – осенним любованием листвой – во всем роскошном великолепии.

- Гляди, Ягуша, вот это дерево гинкго, у нас не растет, а жаль. В нем пользы прорва, - сказала кикимора, протягивая Яге вытянутый в стороны желтый листок.

Яга вежливо кивала, но на самом деле была увлечена другим.

Сила смерти тут, на этой земле, была мощна. Она напитывала Ягу, укутывала в черные мягкие петли мрака, лезла в набитое почвой и мертвыми косточками сердце, и это было приятно. Земля говорила с ней, чужачкой, как с родной, принимая ее в свое лоно, и кормя ее, и кормясь ею. Земля нашептывала свою историю, где кровь пропитала ее до дна, где кости истлевали в ней, наслаиваясь друг на друга. Земля пела о жестких битвах, о том, что жизнь тут не великая ценность. Земля показывала человека-воина, самурая, овладевшего искусством меча, который проверял остроту своей катаны на крестьянине, проходящем мимо. И показывала, как этот самурай сам вскрывает свой живот, не позволяя крику боли вырываться из глотки. И тысячи таких же, и сотни тысяч вспоротых животов. За нежными лепестками сакуры, за яркими огнями городов, за милыми костюмами японских школьниц скрывалось иное: черное, страшное, мощное. Оно было стыдливо прикрыто кружевными нарядами: городами с оленями и с горячими источниками, рыбными рынками, где продают самого большого тунца в самые дорогие рестораны суши, синими гортензиями, старыми замками, бамбуковыми рощами. Но земля – земля – смиренно терпела. До тех пор пока не начинала трястись в дикой судороге, одаривая своих детей смертью и разрушениями.

Ведьма, сутью которой была смерть, была довольна.

- Ягуша, ты чего? Пришибло тебя? – озабоченно спросила кикимора, глядя, как рядом с блаженной Ягой искрит от энергии Тотошка.

- Да, - шепнула Яга, закрывая глаза и позволяя чужой земле увлечь себя в ее историю.

- Ну что ж с тобой делать, - вздохнула кикимора и с помощью Шарика устроила сладко посапывающую Ягу на ночлег под елкой.

Сходила потом, набрала травок на чаёк, зажгла огонек, вскипятила водички – все по уму, чтобы уютно было.

А сама она села на травку перед костерком, оперлась спиной на теплого Тотошку и улыбнулась.

Ей тут хорошо было. Она на одной земле с ним, с любимым, и одна эта мысль грела ее сильнее теплого бока каукегэна.

Кикимора задремала, и заемная сила Марены тоже связывала ее с этой землей, с ее прошлым и настоящим. Сон дарил покой.

***

А вот Золотому Полозу сон покой не дарил. Он вообще в последнее время сам на себя не был похож.

Мать Мокошь ушла, на зов его перестала отвечать, хорошо хоть, от сил своих не отвадила. Змеи нашептывать перестали, не иначе, как богиня Марена постаралась, голоса их лишила. Повезло еще, что жизнь не забрала, с нее сталось бы.

С Мареной связываться Полоз не хотел, но пришлось, когда он на болота приполз, а там от дома Марьяны одни развалины остались.

Метнулся Полоз к Яге, да только гостем он там был не сказать, чтобы желанным.

Хвостом попал в проклятие, черная жижа в лицо прилетела, брюхо змеиное свое поцарапал, а все равно до избы Яги не добрался.