Кикимора лесного озера

Глава 1. Та, что не топит

Лесное озеро не любило чужих шагов.

Днём вода у берега была прозрачной и светлой. На песчаных прогалинах колыхались длинные зелёные пряди травы, лениво тянувшиеся к солнцу. Над кувшинками дрожали стрекозы, в камышах шуршали утки, а старые ели, склонившись к воде, разглядывали в ней собственные мрачные бороды.

Но к вечеру озеро менялось.

Сначала приходил туман — не с поля, не из лесной низины и не с неба. Он поднимался из самой воды, как белый холодный сон, стелился по корням, зализывал следы на сырой земле, обвивал стволы и превращал сосны в молчаливых великанов. Потом умолкали птицы и просыпались лягушки. Они не просто квакали о сырости и мошкаре, а ворчали и бубнили, будто склочные старухи на завалинке.

Тогда в Сосновке запирали двери.

— К озеру после заката не ходи, — говорили детям. — Там она смеётся.

— Кто она?

— Та, что под водой живёт.

— Русалка?

— Хуже.

— Ведьма?

— Кикимора.

Дети, конечно, смеялись. Но лишь до тех пор, пока очередной смельчак не забредал к воде за сорвавшейся лодкой или просто из глупого желания доказать, что все сказки выдумали старые пьянчуги. Возвращался он бледным, с тиной на сапогах и с такими круглыми глазами, словно увидел собственную смерть — и та, к его удивлению, оказалась красивой.

Впрочем, чаще мужчины возвращались не домой.

Поутру их находили на крыльце у бабы Нади, деревенской знахарки. Она жила на самом краю Сосновки, там, где огороды заканчивались мокрым лугом, а луг начинал притворяться болотом. Мужики лежали под старым половиком или прямо на ступеньках: кто-то — в одной рубахе, другой — с сапогами в руках, третий — с выражением лица, совершенно не подходящим человеку, который якобы всю ночь «просто блуждал по лесу».

Баба Надя выходила на рассвете, щурилась, упирала кулаки в бока и всякий раз говорила одно и то же:

— Опять? Вот поганка водяная. Хоть бы записку оставляла: кого и чем отпаивать.

Мужики потом клялись, что ничего не помнят. Только зелёные глаза. Только смех над самым ухом. Только запах мокрой мяты, тины, дождя и женской кожи — такой, что кровь становилась горячей, а разум ненужным, как дырявое ведро.

Одни говорили, что у озера живёт нечисть, которая топит людей. Другие шептали, что она вовсе не топит.

Марена слышала всё.

Она сидела на корнях старой ивы у самой воды, опустив босые ступни в ледяную глубину, и расчёсывала пальцами мокрые чёрные волосы. Длинные, тяжёлые, с зелёным отливом, они напоминали водоросли в лунную ночь. Когда Марена отжимала пряди, с кончиков падали капли. Каждая, ударившись о землю, оставляла крошечную светящуюся точку, похожую на жемчужную росу. До рассвета эти точки мерцали блуждающими огоньками, а потом гасли без следа.

Марена выглядела совсем не так, как полагалось выглядеть кикиморе.

По деревенским рассказам, кикимора должна была быть кривой и костлявой, с волосами-паклей, сучковатым носом и голосом ржавой пилы. Ей полагалось сидеть в болоте, щёлкать зубами, хватать людей за ноги и радоваться, когда вместе с пузырями под воду уходила чужая последняя молитва.

Марена была другой.

Высокая, стройная, с лицом слишком красивым для лесной нечисти и слишком живым: острый подбородок, полные губы, тонкий нос, жёлто-зелёные глаза, менявшие цвет от спокойной речной мути до грозовой стали. Обычно на ней была лёгкая короткая туника из полупрозрачной ткани. Иногда она казалась платьем, иногда — дымкой, а порой исчезала вовсе, если Марена забывала притворяться пристойным существом.

Увидев её, люди сначала замирали. Потом вспоминали все сказки разом. А затем выбирали: бежать, молиться, или тянуться к ней, как к огню в зимнюю ночь.

Марена обычно давала им время. Но единственное средство избавиться от искушения — уступить ему.

Ей нравилось наблюдать, как в человеке борются страх и желание. Страх был кислым и резким, словно недозрелая рябина. Желание — тёплым, густым, сладким. Влюблённость имела иной вкус: тонкий, тревожный, с горчинкой, как родниковая вода после первой грозы.

Но влюблённость попадалась редко. Похоть — куда чаще. С ней было проще: она не задавала вопросов, не требовала обещаний и не оставляла после себя такой пустоты в груди.

Другие кикиморы смеялись над Мареной за эту слабость.

В дальнем болоте, где вода чернела, как настой старых корней, жили её сёстры — если тех мерзких тварей вообще можно было назвать сёстрами. Они были старше, злее и голоднее. Их пальцы походили на тонкие ветви, зубы блестели в темноте, а смех поднимал со дна пузыри болотного газа. В отличие от Марены, они не признавали людских приличий и всегда ходили обнажённые.

Они тоже любили путников — на свой лад. Ласково звали по именам, которых никогда не слышали. Плакали голосами их матерей. Мерцали в камышах огоньками, обещая дорогу. А когда человек заходил по колено, по пояс, по грудь — хватали его под водой и утаскивали в тину, где жизненная сила быстро становилась их кормом.

— Так положено, — говорила Агафья, самая старая и гадкая из болотных сестёр. — Человек пришёл в наше место — человек платит. Кровью, дыханием, жизнью.

Марена предпочитала другую добычу. Ей была нужна не жизнь, а чистая, концентрированная энергия страсти — та сила, что заставляла сердце биться быстрее, кожу гореть, а человека хотя бы на миг забывать обо всём, кроме собственного желания.

За это её презирали.

Не вслух, разумеется. Марена была хранительницей Лесного озера, родника и старой границы между водой и лесом. Она слышала, как менялось течение подо льдом. Чувствовала ложь по дрожи болотных кочек. Умела растворяться в тумане, путать тропы, лечить родниковой водой, наводить морок и разговаривать с деревьями, достаточно старыми, чтобы помнить времена, когда люди ещё просили у леса разрешения сломать сухую ветку.

Но презирали всё равно.

Люди — потому что боялись.

Нечисть — потому что считала её слабой.

А озеро...

Озеро молчало.

Иногда Марене казалось, что оно любит её. Иногда — что просто держит.