Кингчесс

Пролог

Подмосковье. Осень 1990 года.

Ветер крутил опавшую листву на аллеях старого парка. Он то затихал, затаясь, то вновь подхватывал сухие листы, закручивая их и взметая в воздух. Дворники матерились вполголоса, однако продолжали героические, впрочем, как и бесплодные, попытки смести всё это безобразие с аллеи. Они честно отрабатывали свою зарплату.

Бездомный пёс, стараясь не попадать в зону досягаемости мётел, спешил по своим неотложным делам. Собачьим умишком он усвоил давно и прочно – человек непредсказуем, и тот, кто вчера приласкал и дал кусок вкуснейшей колбасы, сегодня может наградить пинком, а то и палкой попотчевать. Даже любимый хозяин, ласкавший и растивший со щенячьего возраста, может однажды вышвырнуть за дверь и забыть, как и не было. Пёс осторожничал. Жизнь научила его постоянно ждать удара, поэтому он обегал стороной озлобленных людей с их длинными и оттого еще более опасными мётлами, стараясь лишь, чтобы его зигзаги и круги были не слишком большими.

Внезапно кобель остановился в нерешительности, чутко фильтруя доносимые ветром запахи. За свою недолгую ещё бездомную жизнь он, тем не менее, научился хорошо разбираться во встреченных людях. Ведь в первое время он пытался вернуться к ним, ища хозяина, но нарываясь на ругань и удары.

Мужчина, неторопливо шедший по алее ему навстречу, не был дворником. Неизвестно каким ветром его занесло в этот парк, несмотря на раннее время. Пёс растерялся. Аура незнакомца заставляла его дыбить шерсть, скалить немаленькие клыки, и в то же время, приседать и повизгивать, виляя хвостом, как распоследний щенок, только оторвавшийся от мамки.

Встреченный им человек был опасен, опаснее всех вместе взятых дворников, несмотря на то, что у него не было метлы. И в то же время пёс чувствовал, что этот человек также одинок и бездомен, как и он сам. Наконец, он распластался на асфальте, подметая хвостом листву и прикрыв веки, чтобы не смотреть в глаза человеку, который мог воспринять его взгляд как вызов. Показалось, что прошла целая вечность до тех пор, пока сухая и шершавая ладонь опустилась ему на загривок. Сместившись вверх, сгребла в кучу уши и чувствительно, но ласково тряхнула, заставив заскулить от внезапно нахлынувшей, ему одной ведомой собачьей ностальгии.

- Что, овчароид, вышвырнули? - спросил незнакомец, увидев на преданно смотрящем на него кобеле немецкой овчарки дорогой ошейник, несопоставимый с его грязной, свалявшейся шерстью и впалыми боками. - Бывшая любимая игрушка стала не нужна…

Человек безошибочно определил, что пса именно выгнали. Великолепно тренированный, сходу выполнивший несколько команд он не мог потеряться… Или не выгнали, просто случилась беда с хозяином. В любом случае ему не позавидуешь.

«Немец» сел, склонил набок голову, и, высунув язык, нерешительно помотал хвостом.

- Ну ладно. Коль мы такие все бездомные, пошли, барбос, со мной. Тебя как зовут-то?..

Внезапно человек понял, что сейчас перед ним он сам, только в собачьей шкуре. Хотя в шкуре человечьей, в такой ситуации не легче.

Ещё вчера всё было привычно и обыденно, но разговор с заместителем начальника Управления по кадрам поставил, как говорится, жирный крест на его надеждах. Ему вспомнился вежливый тон полковника Андреева, его безуспешные попытки скрыть сочувствие за нарочито оптимистичным тоном описания призрачных перспектив вольной жизни.

- Увы, Владимир Святославович, с вашим ранением о возвращении к активной оперативной работе, к сожалению, и речи быть не может. Это не значит, конечно… - поспешно добавил Андреев, косясь на его трость и неестественно прямо вытянутую ногу, - что пора на покой. Вам без малого тридцать, но опыта на десяток ветеранов хватит. Пора молодым этот опыт передавать…

Сколько раз, после очередного разноса у начальства, он грозился послать всё к чертям и даже далее, как мечтал о двух выходных, спокойной работе, достойной зарплате…

«На, ешь и ртом и … эту свободу! И где теперь бравурные вопли «брошу всё и уйду»? - самокритично подумал Свят.

Он понял, что привык к своей кочевой жизни, что работа, обожаемая и ненавистная одновременно, затянула его всего, как наркотик, не давая вырваться и вздохнуть. Его не пугали перемены. Он привык встречать лицом все перипетии судьбы, однако было нестерпимо жаль чего-то. Чего именно, он и сам не понимал.

Так бывает запоздало жаль погибшего товарища, с которым при жизни иначе как «здрасьте» и «до свидания» не общался, и лишь потеряв, понял, что вместе с ним ушло что-то. Ушло, между прочим, навсегда.

Вежливо попрощавшись с полковником, Владимир забрал необходимые документы и вышел из здания Управления. Видеться с друзьями и сослуживцами ему не хотелось. Сочувственные взгляды и оптимистичные, но фальшивые речи были невыносимы. Не хотелось также идти домой. Он понимал, что пустые стены – наглядное напоминание об ушедшей после его ранения жене – доведут его до стакана и «белочки». Возможно, кто-то и посмеялся бы над его грустью, не поняв её причин и смысла. Именно поэтому общаться ни с кем не хотелось.

Владимир отправился бродить по городу, сторонясь шумных улиц, разгульных ресторанов и иных людных мест. Рассвет наступил незаметно. И когда время успело пролететь? Несколько раз за ночь он встречал группки подвыпивших парней, явно нарывавшихся на приключения. Тем не менее, никто не посмел встать на пути угрюмого майора со шрамом на щеке. Возможных оппонентов не вводила в заблуждение даже трость в руках и правая нога, которую молодой офицер с пугающе холодным взглядом слегка подволакивал…