Кинжал и роза: Роман эпохи Фронды

Глава 1. Париж в огне

Ноябрь 1648 года вонял порохом и страхом.

Женевьева де Лонгвиль приподняла край занавески и выглянула на улицу Сен-Дени. Там, где ещё месяц назад цокали копыта породистых лошадей и шуршали шёлковые платья, громоздились баррикады — чудовищные сооружения из булыжников, перевёрнутых телег, бочек и мебели, которую парижане выволокли из своих домов.

— Чёрт бы побрал этого Мазарини, — прошептала она, хотя в душе проклинала не столько кардинала, сколько собственную глупость.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Женевьева заставила себя сделать глубокий вдох и тут же пожалела об этом — воздух оказался густым от дыма и ещё чего-то кислого, тошнотворного, отчего к горлу подкатила дурнота. *Страх*, — подумала она. — *Так пахнет мой страх*.

Она не должна была здесь находиться.

Дочь герцога, сестра лидера Фронды — если бы кто-то узнал, что она пробирается через восставший город одна, без сопровождения, в плаще простой горожанки... Мать содрала бы с неё кожу заживо. Если бы сначала не придушила от страха.

Но выбора не было.

Женевьева сунула руку за корсаж и нащупала край пергамента. Послание грело кожу, пульсировало, как второе сердце. Брат доверил ей это не потому, что любил, а потому что все надёжные гонцы либо сгинули в Бастилии, либо были подкуплены людьми кардинала.

*Он считает меня разменной монетой*, — мелькнула горькая мысль, и Женевьева удивилась, как больно кольнуло под ложечкой. — *Просто пешкой, которую не жаль потерять*.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Сейчас не время для обид. Сейчас надо быть сильной.

— Эй, красотка!

Она вздрогнула и резко обернулась. В дверном проёме пустующего дома стояли трое. Оборванцы, каких сейчас тысячи на улицах Парижа, — то ли разбойники, то ли дезертиры, то ли просто голодные волки, почуявшие лёгкую добычу.

Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Женевьева вдруг отчётливо осознала, как глупо, как чудовищно глупо она поступила. Мать будет права — если доживёт до того момента, когда сможет сказать «я же тебе говорила».

— Не прячься, выходи. Мы проводим тебя, куда скажешь. За небольшую плату.

— Убирайтесь, — голос Женевьевы прозвучал ровно, хотя колени дрожали так сильно, что она боялась рухнуть прямо здесь, на грязные булыжники.

— Обижаешь, — второй, с кривым шрамом через всю щеку, шагнул вперёд. — Мы ж от чистого сердца. А ну, покажи, что там у тебя под платьем? Может, спрятала чего? Сейчас такое время — всё надо проверять.

*Господи, помилуй*, — взмолилась она про себя, не будучи особенно набожной. — *Только не это. Только не так. Не дай мне умереть в грязи, как безродной нищенке*.

Она отступила на шаг. Стена. Тупик.

Третий, самый молчаливый, уже обходил её справа, отрезая путь к переулку.

Женевьева лихорадочно просчитывала варианты. Засапожный нож был при ней, тонкий, как жало осы, но против троих мужиков, видавших виды, — смехотворное оружие. Крикнуть? Кто услышит в этом аду?

Стыд обжёг щёки жарче пощёчины. Она — дочь герцога де Лонгвиля, внучка маршала Франции — стоит в грязном переулке и трясётся перед какими-то оборванцами. Что сказал бы отец? Он, учивший её фехтованию, стрельбе, учивший никогда не сдаваться?

*Умри с честью*, — услышала она вдруг его голос так отчётливо, будто он стоял за спиной. — *Не дай им забрать твою душу*.

— Подойдите, — сказала она, и в голосе её появилась такая сталь, что бандиты на миг замешкались.

Она успела выхватить нож. Тонкое лезвие блеснуло в скудном свете, и Женевьева почувствовала странное, почти пьянящее спокойствие. Если умирать — то с оружием в руках. Как подобает.

Этот миг стоил им всего.

Чёрная тень упала с крыши бесшумно, как падает снег. Женевьева не успела даже вскрикнуть — только увидела, как длинный клинок описал сверкающую дугу и щербатый рухнул на колени, зажимая распоротую руку.

Воздух вышибло из лёгких. Женевьева прижалась спиной к стене, не в силах пошевелиться, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое разорвать грудь.

— Руки, — голос из-под маски звучал глухо, но в нём слышалось нечто такое, от чего у Женевьевой мороз продрал по коже, хотя сказано это было даже не ей. — Уберите руки от неё, или я уберу их за вас.

Второй, со шрамом, выхватил тесак и бросился вперёд с воплем, в котором было больше страха, чем ярости.

Человек в маске даже не сдвинулся с места. Он просто ждал, и когда тесак уже должен был опуститься ему на голову, сделал полшага в сторону и полшага вперёд. Лезвие его шпаги вошло бандиту точно между рёбер и вышло наружу, окрасившись алым.

Женевьева зажмурилась, но звук... этот звук она не забудет никогда. Мокрый хруст, с которым металл входит в живую плоть. Сдавленный выдох умирающего. И тишина.

Третий побежал.

Человек в маске не стал его преследовать. Он вытер клинок о плащ поверженного и только потом повернулся к Женевьеве.

— Вы в порядке, мадемуазель?