Кирэро и Рюба

Дочь старейшины

В этот раз на них напали сразу же, как только они покинули гостеприимную деревню. Первой попалась Гендзин. Она только и успела почувствовать, как кто-то схватив ее за шиворот кимоно стремительно дернул назад и шершавая ладонь зажала ей рот. Кирэро остановился и медленно обернулся к ней. Его тут же окружило, какое-то отребье повылезавшее из лесных зарослей, которых и людьми назвать было трудно. В руках Кирэро мгновенно появилась его палка, но к нему вдруг выступил, судя по всему, главарь окружившего их сброда, заросший грязью и редкой бороденкой тип в лохмотьях. От остального разбойного люда его отличали немалые габариты и громогласный голос. Хотя он и вышел вперед, но к Кирэро приближаться не рисковал, понимая, что ему первому достанется от его палки.

Вращая налитыми кровью выпученными глазами, он трубным голосом, заставлявший втянуть голову в плечи, потребовал, чтобы парень бросил свой прутик, иначе… к горлу Гендзин прижалось холодное острие, рассекая ей кожу. Однако девушка стояла спокойно, зная, что сейчас всему этому сброду достанется. Беспокоило только, чтобы вши с поганца, что держал ее сейчас не переползли на нее. Но к ее безмерному удивлению, Кирэро выслушав слова главаря, отбросил в сторону палку, словно раскаленную кочергу вдруг обжегшую его. Хуже всего было, что его взгляд, был прикован только к ножу у ее шеи.

Нож от горла Любы убрали и на Кирэро сразу же набросились с дубинками, охаживая его со всей силы. Кирэро едва успел прикрыть голову руками, как его сбили с ног, повалив на землю, где принялись во всю молодецкую удаль топтать ногами. Люба глазам своим не поверила, что он сдался так легко, и рванулась к нему, только ее цепко держали. Но она не могла стоять безучастно и смотреть, как насмерть забивают парня. Столь жалкая участь не для Кирэро, и она не могла стать причиной его смерти. Только не это! Молча, без крика, хотя видит бог, как ей хотелось вопить от страха и бессилия, она изо всех сил рванулась из удерживающей ее хватки. Как сможет помешать разошедшимся хамам, она понятия не имела. Знала только одно, что если Кирэро убьют, ничего хорошего ее не ждет, а потому без раздумий кинулась к нему под дубинки. Кто-то из швали от неожиданности придержал свои удары, но вошедшие в раж продолжали с остервенением избивать свою жертву.

Гендзин упала на окровавленное уже бездыханное тело, закрывая его собой, вскрикнув от ожегшего ее удара, прошедшейся по ее спине дубинки так, что показалось, ее позвоночник проломлен. И тут случилось невероятное, безвольно валявшийся под ногами истязателей, забитый и окровавленный Кирэро, даже уже и не стонавший, вдруг резко повернулся, подминая девушку под себя. Казалось, из него уже давно выбили не только дух, но и саму жизнь, однако ж прижимал он ее к земле довольно крепко, как бы она ни дергалась и не выворачивалась. И Любе оставалось только бессильно реветь в голос, захлебываясь слезами, в бесполезной попытке сбросить его с себя, да слушать его глухие стоны.

Его забили бы насмерть, если бы не подоспевшие жители деревни, от которых они только что ушли. Вооруженные палками и мотыгами, они, размахивая ими, отогнали убийц, а некоторых сразу забили. Суетясь и гомоня над Кирэро, они кое-как оторвали его от Гендзин, уложили на, сооруженные тут же, носилки из двух палок и циновки между ними, и понесли в деревню. На Гендзин они перестали обращать внимания, как только поняли, что она жива и с ней все боле менее благополучно. И только при входе в деревню к ней подошло несколько женщин. Делая вид, что не понимает, что они от нее хотят, а хотели они, чтобы она куда-то пошла с ними, Люба упрямо следовала за Кирэро, не давая увести себя от него.

В конце концов, женщины оставили бестолковую Гендзин в покое, но шли за ней по пятам. Кирэро внесли в дом старейшины, туда же ввалилась и Гендзин, тогда как сопровождавшие ее женщины, остались во дворе. Кирэро начали раздевать, стаскивая с его вялого безвольного тела разодранное окровавленное тряпье, открывая взорам багровые гематомы и синяки, некоторые из них были настолько страшны, что Люба, будучи медиком, не выдержав, тихо заплакала, стискивая зубы, подозревая, что парня все-таки забили насмерть. Но подошедший местный знахарь, взяв его за руку и прижав ухо к его груди, кивнул и принялся осторожно ощупывать и сгибать руки и ноги избитого. Но Гендзин успокоилась лишь после того, как Кирэро слабо застонал, когда знахарь вправлял ему сломанное ребро, и уж потом дала поднять себя и увести двум женщинам.

Ее заставили влезть в деревянный чан с горячей водой, показав, что она должна снять одежды и, не умолкая ни минуты, принялись отмывать от пыли и крови, дивясь ее роскошной фигуре и перебирая русые волосы чужеземки, промывая их, тут же расчесывали деревянным гребнем. Когда она насухо вытерлась, не позволили сразу одеться, а наложили мазь на спину, единственное пострадавшее место на ее теле, по которому прошлась дубинка разбойной шелупони. Правда, у нее возникло подозрение, что женщины так тщательно ухаживали за ней для того, что бы как следует рассмотреть иноземку. Но разомлевшую от ванны и отупевшую от всего произошедшего Гендзин, их досужее любопытство мало волновало, а точнее вообще не волновало. Бездумно подчинялась она тормошившим ее женщинам, суетливо распоряжавшихся ею: одев ее, увели куда-то, потом усадили на пол, что-то сунув ей в руки и тут же отбирав.

В какой-то момент, она просто встала и пошла, через раздвинутые двери в комнату, где лежал Кирэро и села возле него. Вокруг нее снова загалдели, засуетились, что-то начали вкладывать ей руку, вложили в рот несколько шариков пресного риса, заставив проглотить. Не в силах побороть одолевавшую ее дрему, она легла возле так и не очнувшегося Кирэро и мгновенно уснула. Ее потрясенное сознание и нервы требовали передышки. Кирэро хорошо досталось, избили его сильно. Ей казалось, что она прилегла на минуту, но когда открыла глаза, утро было в самом разгаре. Она сразу же взглянула на Кирэро. Он лежал на спине, его синяки почернели, став еще страшнее и он все еще был без сознания. Сложив ладони, Люба начала горячо молиться за него. Молитва успокоила и вернула ей самообладание настолько, что она смогла внимательнее оглядеться вокруг, отвлекшись от беспокойства и плачевного состояния Кирэро, да и своего собственного тоже.