Кирэро и Рюба

Казнь

Гендзин стала лучше понимать его речь, настолько, что уже различала, когда Кирэро подшучивал над ней. Случались и казусы, когда веселилась одна Люба. С некоторых пор она стала замечать, что в рёканах и деревенских постоялых дворах, им без нареканий предоставляли отдельную комнату или какой-нибудь закуток, на худой конец. Она внимательно прислушивалась, как Кирэро представлялся, когда вечером, зайдя в придорожный гостиный двор, он представлялся. Тогда-то она и выделила повторяющиеся незнакомые ей прежде слова: «синкои фууфу» или просто «синкои». О них она потом спросила Кирэро. Оказалось, что «синкои» – недавний брак, «синкои фууфу», стало быть, молодожены.

- Так нам сразу же выделяют отдельный номер, где ты можешь спокойно отдохнуть без чужого назойливого внимания, - спокойно пояснил Киреро, что заставило Любу кроме благодарности, испытать глубокую симпатию к нему.

Он не раз подтверждал своими поступками надежную дружбу зародившуюся между ними. Так думала она… до некоторого времени.

- Тебе следует покинуть Японию, лишь представится случай, здесь многие враждебно настроены к чужеземцам, - как-то сказал он.

- Но ты ведь нет…

- Я нет. – сказал он по-русски. - Я… - он замолчал, подбирая слово, - впритык… тесно знаком тебя… не так рядом как надо... – но видя, что Люба давится от смеха умолк и отвернулся.

По дороге зашли в храм, и Кирэро хлопнув три раза в ладоши, помолился, а после остановились в таверне, заказали лапшу и суп из бобов. Пока ели, Кирэро задумчиво посматривал на Любу. Чтобы скрыть русые волосы, она подвязывала их платком, пряча косу, а сверху надевала бамбуковую шляпу, под полями которой скрывала лицо так, что были видны лишь ее четко очерченные полные губы.

- Тебя нужно обрить, - вдруг заявил он и, отвечая на ее недоуменный взгляд, пояснил: - Тогда сойдешь за монашку, и в твою сторону никто даже не глянет.

- Вот когда у тебя отрастет борода, да не просто три хиленькие волосинки, а настоящая окладистая, тогда и я обрею голову, - пообещала она, уже понимая, что он посмеивается над ней.

- Борода? – хмыкнул Кирэро, презрительно скривившись. - Ваши мужчины не справляются со своей волосатостью. Видел я, как у эбису по всему телу растет шерсть, потому их жены не знают настоящую красоту гладкого мужского тела. Я тебе вот что скажу: не настолько мы грешны, чтобы быть обезьянами, - когда Люба не сдержавшись, хихикнула, схватился за завязки юкаты: - Хочешь посмотреть?

Она, испугавшись, в панике закрыла лицо ладонями, и Кирэро звонко рассмеялся.

- Скажи, - вдруг задумчиво спросил юноша, откладывая палочки в сторону, - у вас все девушки такие?

- Какие? – спросила Люба, посмотрев на него сквозь пальцы, удивляясь, от чего он упрямо возвращается к этой теме. Должно быть, научившись понимать ее язык, он хотел удовлетворить свое любопытство.

- Такие, как ты, некрасивые.

- Вот так, так… - изумилась Люба, опустив руки, ей даже не пришло в голову обидеться на него.

Зачем только спросил? Какая ему в том нужда?

- Не знаю, - вздохнув, озадачено покачал головой Кирэро, - на что тебе надеяться, ты ведь некрасива. Ступни у тебя отнюдь не маленькие, большой палец на них не оттопырен, и даже уши не торчат.

Люба не знала удержу, смеясь от души.

- Вот так красавица! Да полно, не мартышку ли ты описал? Но знаешь и тебе с нашими молодцами не тягаться. Не ровня ты им, - веселилась она. - Не видный ты… мелкий да щуплый. На нашей стороне парни богатыри, а не такие заморыши, ровно с креста снятые. У них косая сажень в плечах, грудь колесом, румянец, что кровь с молоком и кулачища пудовые. Ты бы против наших деревенских молодцов и минуточки не выстоял.

Но вместо обычного строптивого юношеского задора, Люба вызвала у Кирэро лишь озадаченность, потому что «кровь с молоком», он про себя перевел как «молоко с кровью» и теперь с беспокойством поглядывал на Любу: что у нее за сторона такая? Как можно там жить? И ведь его не будет рядом, что бы защитить. Значит нужно позаботиться о ее безопасности сейчас.

На следующем привале, когда они остановились в рощице отдохнуть, Кирэро подозвал Любу к себе. Когда она подошла, показал, чтобы ударила его так же, как ударила того горе-вояку в драке у ресторана. Люба нерешительно посмотрела на него: не смеется ли? Но он снова показал, чтобы она нападала. Не похоже, чтобы смеялся, даже не скалится, а раз так… и Люба ударила, вложив в свой кулак, всю обиду, за то, что как-то чуть не раздел ее, отбирая в игре одежду. Он словно играючи мигом отклонился, она снова, размахнувшись, ударила, он без усилий увернулся, ловкий как уж.

Люба снова ударила и опять мимо, но вошла в раж, пытаясь достать его, пока порядком не утомилась махать кулаками, и тогда пошла на хитрость. Видимо, он привык, что она впустую машет кулаком, что с нее возьмешь, баба она и в стране Восходящего Солнца баба. Люба, замахнувшись в очередной раз, вдруг послала кулак туда, куда, по ее мнению, сейчас должен был отклониться Кирэро, неожиданно попав ему в лицо. Он, даже не охнул, лишь прижал ладонь к глазу.

- Ой, - перепугалась Люба, закрыв рот руками. – Прости… я не хотела.

Но он, поморщившись и проморгавшись, показал ей, чтобы нападала снова. «Все никак не уймется», - покачала головой Люба и размахнулась, но Кирэро, вдруг мигом сократил расстояние между ними и, обхватив ее, прижал к себе, так что Люба даже дернуться не могла. Да что ж это такое-то?