Кирилловна

Глава 1. Собеседование

В двенадцать минут одиннадцатого я вышла из метро «Третьяковская» и пошла по Ордынке против собственной решимости. Решимость была, но какая-то облёзлая. Решимости в ней оставалось примерно столько же, сколько помады на моих губах, которую я по дороге успела стереть и снова нанести.

Сорок четыре года, ноябрь, собеседование. Я говорила это про себя как мантру, чтобы не сбиться с шага: со-бе-се-до-ва-ни-е. Кто бы мне сказал в двадцать пять, что в сорок четыре я буду идти по Ордынке с распечатанным резюме в чёрной сумке и руки у меня будут дрожать, — я бы засмеялась этому человеку в лицо. В двадцать пять я переводила Андрича. Слух у меня всё ещё был. Денег — нет.

Особняк был жёлтый. Я почему-то ждала, что он будет серым. На крыльце я остановилась и проверила телефон. Я опаздывала на четыре минуты, и эти минуты сидели у меня внутри острыми камешками.

Два года назад я бы начала извиняться ещё на пороге.

— Здравствуйте, я к Луке, — сказала я секретарше за стойкой и услышала собственный голос ровный, почти металлический. Слава тебе, голос. Не подвёл.

Секретарша была молодая. От неё пахло жасмином — слишком много жасмина. Она взглянула на меня поверх монитора, и по лицу у неё пробежало одно короткое, очень женское: «опять одна из них». Я не знала, что значит «их», но было ясно, что я туда попадаю.

— Алексеева Ирина? — переспросила она.

— Кирилловна, — зачем-то добавила я.

— Лука Стоянович сейчас занят. Подождите.

Я села. Сумку положила на колени. Сумка была чёрная, тяжёлая, с ноутбуком внутри, и она прикрывала мои колени, мою юбку, мой возраст и моё тонкое, едва не прозрачное от страха колено. Сумка была щит. Я сидела в крепости.

И тут открылась дверь кабинета.

Не открылась — её открыли. Я успела заметить только, что человек, открывший её, был большой — большой не в смысле толстый, а в смысле слишком много места, — и одновременно не громкий. Я успела заметить руку. Большую руку с короткими ногтями и часами на правой стороне. Левша, подумала я отстранённо, как будто это было важно.

— Ирина Кирилловна, — сказал он.

Голос был низкий, сухой, плотный, с лёгкой сербской посадкой в «р». Он не сделал ни одного «доброго утра». Просто моё имя.

Я встала.

— Здравствуйте.

— Заходите.

Я зашла.

Кабинет был почти пустой. Это удивило меня сильнее, чем жёлтый особняк. На столе — ноутбук, две стопки бумаг и кружка. Кружка была белая, с чёрной надписью «Београд» — буквы кириллицей. Я машинально прочла в голове по-сербски: Бео-град.

Он сел за стол. Жестом — коротким, без улыбки — указал мне на стул. Я села. Сумку поставила рядом, у ножки стула. Без сумки на коленях стало холодно.

И вот тут он на меня посмотрел.

Я думала, он будет смотреть в моё резюме. Я думала, он будет хмуриться над дырой в пятнадцать лет, и я заранее знала, что я ему скажу: «Я была замужем. Дети. Семья. Сейчас — снова в строю». Хорошая фраза, я её отточила утром.

Он не открыл резюме.

Он посмотрел на мои руки.

Я сидела, сложив их на коленях — большой палец правой руки лежал поверх безымянного. Большой палец у меня все полтора года искал кольцо, которого там больше не было. Я заметила, что он это заметил. Я медленно убрала руки с колен и положила их по бокам, на сиденье стула.

Он не сказал ни слова про мои руки.

Он сказал:

— Вы опоздали на четыре минуты. Вы не извинились. Это редкость.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— А надо было? — сказала я.

У меня в горле сидел смех, не нервный, а совсем не подходящий — как будто я сейчас могла расхохотаться, как двадцатилетняя. Я подавила его, но он, видимо, мелькнул в глазах, потому что Лука Стоянович чуть-чуть качнул головой, как будто ему понравилось, что я не извинилась, и одновременно не захотел этого показывать.

— У вас в анкете сказано, что вы переводчик с сербского.

— Да.

— Когда вы последний раз переводили?

— Регулярно — давно. Эпизодически — пару лет назад. Договор для одной строительной компании, с русского на сербский.

— Тип договора?

— Подряд на демонтажные работы. Площадка в Нови-Саде.

Он чуть приподнял бровь.

— Прочтите это.

Он развернул ко мне ноутбук. На экране была страница о реставрационных работах. Сербский, кириллица, нормальный технический язык, с одной интересной формулировкой про «памятник под охраной как живой объект». Я узнала эту конструкцию — её любят сербские чиновники.

Я начала читать вслух.

Я не знаю, что происходит со мной, когда я читаю по-сербски. Но когда я читаю по-сербски — я расправляюсь. У меня меняется голос, меняется посадка — я перестала держать спину «как меня учил Алексей», и спина легла сама. Я переводила быстро, на ходу, и ту формулу перевела свободно: «памятник, охраняемый как живой объект, сохраняющий не только материал, но и функцию исторического присутствия». Не дословно. Точно.

Он слушал, опустив голову, и смотрел не на экран, а на свои руки. В какой-то момент я заметила, что и я смотрю не на экран — я смотрю на его руки. И ушла обратно к экрану, как из чужого окна.

Когда я закончила, он поднял глаза.

Я не сразу нашла, куда деть свои.

Глаза у него были — прямые. Я не умею описать это иначе. У других людей глаза косят то в сторону, то в свой собственный страх, то в свою выгоду. А у него глаза стояли на мне, как ставят чашку на ровный стол. Без давления. Без раздевания. Просто — стояли.

— Ещё? — спросила я ровно.

— Не нужно. Достаточно.

Он что-то записал — не в мою анкету, в свой блокнот, мягким карандашом. Я не разглядела что.

— Расскажите про работу с подрядом, — сказал он.

И я рассказала. Не про себя. Про работу. Это, оказывается, очень разные вещи. Я двадцать лет, замужем, рассказывала про себя так, как будто я — моя биография: жена, мать, искусствовед-домохозяйка, бывшая переводчица. А сейчас я говорила про конкретные вещи: договоры, акты, пункты, как сербы пишут «закон» (с большой буквы) и как русские — с маленькой, и как из этого иногда бывает беда. Мой голос, оказывается, был у меня чуть глубже, чем я думала. Где-то под ключицами.