Киса

Киса

Память — странный инструмент. Она не подчиняется времени, не раскладывает события по порядку, а сплетает их в единую нить, на которую, точно бусины, нанизаны образы. Некоторые из них тускнеют, стираются, теряют очертания. Другие — горят ровным, тёплым светом, сколько бы лет ни прошло.

Я снова возвращаюсь в те места, где прошло моё детство. Деревня Тымпы в Вилюйском районе — край, который называют поющим. Оттуда родом пошло большое количество известных певцов. Говорят, сама земля здесь особая, и те, кто родился на ней, уносят её особенность собой. Не знаю, правда ли это. Но знаю, что именно там осталась часть моей души. И вместе с ней — тень, которая до сих пор бродит по знакомым крышам и заросшим тропинкам. Его звали Киса. Не очень мужественно, но он был настоящим воином и основателем династии, которой суждено было угаснуть.

Мы росли вместе. Он был рыжим, с едва заметными полосками, похожим на солнце, свернувшееся клубком на крыше прихожей. Я был ещё мал и любил играть с ним. Однажды нашёл игрушечную кровать и долго, неумело пеленал его. Ему нравилось быть завёрнутым — он почти не сопротивлялся, даже когда я баюкал его, как младенца. Но стоило мне попытаться покатать его в этой кровати, как он мгновенно выпутался из пут и исчез. Достоинство не позволяло ему участвовать в глупых затеях.

Киса был серьёзным котом. Он никогда не напрашивался на ласку, но принимал её благосклонно - как дар. Не царапался, не кусался, не кричал. Уважал людей. Его можно было оставить с ребёнком и не бояться. Постепенно и я научился уважать его в ответ.

Он жил по законам деревенских котов — а это особая порода, выкованная суровым отбором. Здесь нет тёплых лежанок и мисок, наполненных по расписанию. Здесь каждая ошибка стоит жизни. Заблудился — замёрз. Замешкался — попал в зубы собаке. Зимой не нашёл дорогу домой - остался в снегу. Джае поход в туалет был связан с риском. Деревенский кот знает это с рождения. И Киса знал.

Он никогда не гадил в доме. Терпеливо ждал у двери, когда его выпустят, и уходил куда-то в траву, скрытно, по-своему. Я так и не узнал, где он хоронил свои маленькие тайны. Причем он так ходил даже в сорокоградусные морозы, его порой забывали сразу впустить и его усы покрывались инеем.

В те дни, когда бабушка затевала пирожки, я занимал наблюдательный пост. Семья была большая, процесс — долгим и жарким. Летняя кухня стояла отдельно, и пока бабушка хлопотала у печи, я сидел на крыше прихожей, куда можно было забраться по лестнице, ведущей на чердак. Там, на нагретых солнцем досках, часто лежал Киса. Он смотрел куда-то вдаль, за ограду, за дорогу, и в его прищуренных глазах читалось знание, недоступное мне. О чём думают коты? Может быть, о границах своей территории. А может быть, о чём-то большем — о дорогах, которые проходят за гранью видимого.

Заметив, что бабушка отлучилась, я спускался и крал пирожки. Любой ребёнок знает: лучшие пирожки — те, что только из печи. Тончайшая хрустящая корочка, живое тесто, ароматная начинка. Надкусываешь — и в нос ударяет горячий пар, и ты дуешь внутрь, чтобы остудить. Так мы и сидели на крыше: я жевал пирожок, Киса щурился на солнце. Иногда я делился с ним кусочком. Он принимал его с королевским достоинством.

Однажды я стал свидетелем битвы. Киса встретил соседского кота у забора, и они начали предварительные маневры — тот особый кошачий танец, когда противники хлещут себя хвостами по бокам и издают звуки, похожие вой из преисподней. Я хотел вмешаться, прогнать чужака, но Киса бросил на меня короткий взгляд. В нём ясно читалось: «Не лезь. Это моё дело». Он даже встал между мной и соперником, прикрывая меня от грозного, на его взгляд, врага.

Потом всё случилось быстро. Противник сделал ложный выпад, думая, что Киса отвлёкся, — и получил несколько мощных боксёрских ударов. Упал на лопатки. Предчувствуя долгую возню в партере с неизбежным поражением, решил бежать. Киса проводил его торжествующим взглядом и не спеша вернулся на крышу. Вид его был спокойным, потому что для воина победа это не торжество, а закономерность.

Когда мы встречались за пределами двора, оба делали вид, что незнакомы. Таков был уговор. Авторитет — вещь хрупкая, что среди пацанов, что среди котов.

С возрастом на его морде появлялось всё больше боевых отметин. Местами начала проглядывать голая розоватая кожа. Шерсть, когда-то гладкая и блестящая, стала тускнеть. Он всё так же лежал на крыше и смотрел вдаль, но теперь в его взгляде появилось что-то ещё — усталость. Или мудрость, или то и другое сразу.

Его глубокую старость я уже не застал. После школы перестал ездить в деревню — институт, город, дела. Но мне рассказывали, как однажды он пришёл в дом и, не найдя корма в миске, съел часть риса, оставленного на столе. Его отругали — раньше он такого себе не позволял. Это было неслыханно. Он выслушал молча, а потом ушёл и не вернулся.

Тело нашли вдали от дома возле почты. Он, видимо приходил набраться сил перед последним переходом в другой мир. Так он и умер — не в тепле, не на мягкой подстилке, а там, где решил сам, как настоящий викинг.

Его не оплакивали, не хоронили как человека, здесь так не принято. Но иногда вспоминают — как давно ушедшего члена семьи. Помнят его гордый нрав, его молчаливую преданность, его боевые шрамы. Помнят, как он лежал на крыше и щурился на солнце.

После него бабушка заводила новых котов. Их всех называли Киса — то ли по привычке, то ли в надежде, что имя передастся вместе с характером. Но они не приживались. Умирали молодыми, один за другим, словно само имя несло в себе отпечаток судьбы, которую не каждому дано вынести. Лишь один дожил до взрослых лет - но выжил чудом. Пропал на несколько дней. Мы уже думали, что его задрали собаки. А он вернулся — исхудавший, с искалеченной лапой. Думаю, попал в капкан и ждал, пока его найдут. Пальцы потом отсохли и отпали, но он научился ходить заново. Второй Киса и другая судьба. Это был единственный кот, который смог выдержать испытание на прочность и гордо нести свое имя и возможно наверняка оставил где-то после себя потомство. Позже уже я сказал бабушке, что нужно сменить имя, чтобы прервать эту трагическую династию воинов. Совет, между прочим, сработал.