Кистью по сердцу. Мара Оль

Глава 27. Месяц между «до» и «после»

Свидания. Господи, кто бы мог подумать, что я снова произнесу это слово применительно к себе. И не просто свидания, а с Андреем Волковым. Тем самым. Самоуверенным, нахальным и… чертовски обаятельным. Иногда я ловила себя на мысли, что если бы кто-то пару месяцев назад сказал мне, что я буду гулять с этим человеком по ночному городу, пить кофе из бумажных стаканчиков и спорить о фильмах до полуночи — я бы рассмеялась ему в лицо. Но жизнь, как выяснилось, любит устраивать такие повороты, от которых сначала хочется сбежать, а потом — остаться.

За эти недели мы, кажется, обошли половину города. Началось всё с той самой прогулки у реки, после которой я почему-то перестала так отчаянно убегать. Потом был парк с утками — хотя уверял, что «это случайность». Мы стояли на деревянном мостике, ветер шевелил воду в пруду, утки шумно дрались за угощения, а Андрей с видом великого философа объяснял мне, что утки — это, оказывается, идеальная модель общества. Я тогда так смеялась, что едва не уронила сумку в воду. Он смотрел на меня, чуть прищурившись, и в его взгляде было что-то тёплое, почти удивлённое, будто он сам не ожидал, что сможет так просто стоять рядом и радоваться моему смеху.

Потом были кафешки. Маленькие, тесные, с деревянными столиками, где пахло корицей и жареными зёрнами кофе. Иногда капучино там был настолько ужасным, что я морщилась уже после первого глотка, а Андрей торжественно заявлял, что это тоже опыт и надо расширять вкусовые горизонты. Мы сидели у окон, наблюдали за людьми на улице, спорили о фильмах — его любимые были старые, серьёзные, где герои молчат больше, чем говорят, а я пыталась доказать, что комедии тоже имеют право на существование. Он всегда утверждал, что прав, я всегда утверждала, что он самоуверенный зануда, и почему-то именно из этих споров рождалось что-то очень живое. Иногда мы смеялись так громко, что на нас оборачивались за соседними столиками.

Однажды он затащил меня в музей современного искусства. Я сначала отказалась — слишком хорошо знала его склонность к язвительным комментариям. Но Андрей только ухмыльнулся и сказал, что хочет «посмотреть, как художница защищает своих коллег». Всё закончилось почти скандалом у огромного полотна, где действительно были… мягко говоря, странные мазки. Он наклонился ко мне и шёпотом произнёс:
— И за это люди платят миллионы? Отличная бизнес-модель.

Я тогда вспыхнула, как спичка. Начала объяснять ему про композицию, про цвет, про эмоции, про свободу формы. Он слушал, прищурившись, и в какой-то момент тихо рассмеялся.
— Ты сейчас защищаешь эту картину так, будто это твой ребёнок.

— А ты сейчас ведёшь себя как варвар, — ответила я.

В итоге мы ушли из музея споря, но через пять минут уже снова смеялись, потому что Андрей заявил, что ради меня готов признать существование «кривых мазков как искусства».

И знаете, что самое странное? Я смеялась. По-настоящему. Не из вежливости, не для вида — а потому что рядом с ним почему-то становилось легко. Даже когда он выводил меня из себя своим «я всегда прав» или начинал рассуждать о жизни так, будто она очередной бизнес-проект. С ним было ощущение движения, энергии, какой-то странной искренности, которую я не ожидала увидеть в человеке его мира.

За эти недели я узнала о нём больше, чем думала. У него оказалась дурацкая привычка таскать с собой мятные леденцы и постоянно предлагать их мне, будто это универсальное решение всех проблем. Он терпеть не мог ждать — даже светофоры раздражали его — но ради меня мог сидеть на холодной лавке у реки, пока я дорисовывала эскиз в блокноте. Он иногда звонил среди дня просто чтобы спросить, поела ли я, и тут же делал вид, что это «чисто из соображений логистики». А ещё он умел смотреть так внимательно, что казалось — он слышит даже те мысли, которые я не произношу вслух.

И самое удивительное — за его стальной уверенностью постепенно начал проступать другой человек. Не тот Волков, о котором пишут в новостях и которого боятся партнёры по бизнесу. А человек упрямый, иногда ранимый, заботливый. Человек, который однажды признался, что мечтал бы когда-нибудь построить дом у воды, где можно просыпаться без звонков и переговоров.

Иногда мы гуляли поздно вечером. Город в это время становился другим — тихим, мягким, почти домашним. Фонари отражались в мокром асфальте, редкие машины проезжали по пустым улицам, а воздух пах ночной прохладой. Мы шли рядом, иногда молча, иногда разговаривая обо всём подряд: о детстве, о книгах, о странных мечтах. И в такие моменты я ловила себя на том, что больше не думаю о том, как всё это может закончиться.

Потому что рядом с ним я чувствовала себя… настоящей.

И, кажется, он видел меня насквозь. Не Анну-художницу, не Анну-милую девушку из мастерской, не образ, который удобно любить. А просто меня — со страхами, упрямством, сарказмом и тем огнём внутри, который я так долго прятала.

Иногда я пыталась представить, как всё было раньше. До него. До этих прогулок, споров, смеха, ночных разговоров. Но чем дальше шёл этот месяц, тем яснее становилось: прежняя жизнь будто отодвинулась куда-то назад.

И теперь я уже не знала, хочу ли возвращаться туда, где мы были незнакомы.