Кладбище несбывшихся надежд

Глава 7

— Общались ли вы до пересадки?

— Не особо. У меня вообще были некоторые проблемы с общением до пересадки, но непосредственно перед операцией мы поговорили.

— И что же она вам рассказала?

— Сказала, что ненавидит отца и желает ему смерти. Она хотела завещать свое тело науке, и я ей в этом помогла. Меня каждую неделю осматривают и убеждаются, что пересадка не несет никаких негативных последствий.

— То есть, вы хотите сказать, что это ваше тело?

— На физическом уровне. Никаких изменений ведь не произошло, хотя у ученых была мысль, что может возникнуть отторжение. Но, как видите, я жива и здорова.

Девушки посмеялись.

Иннокентий выключил телевизор. В зале стало темно.

— Может, стоит поговорить с ними?

— Не нужно ни с кем говорить! – мужчина бросил пульт в угол. – Они забрали мою дочь, а теперь врут направо и налево! Она ненавидела отца! Хотела умереть! Что потом? Потом отец фашист и заставлял ее выжигать на детях свастику?

— Иннокентий Петрович…

— Что?

— Не горячитесь.

Марк открыл шторы и помог Иннокентий подняться с кресла. Мужчина закряхтел от боли и оперся на андроида.

— В мой кабинет, — хрипло сказал мужчина. За неделю он будто постарел. Вышло два интервью с Алевтиной, в которых Дана выставлялась жертвой жестокого отца. Показанный двумя неделями ранее митинг Иннокентия тоже подтверждал это. Отец-тиран, избивал дочь, и она решила проблему радикально.

Марк посадил Иннокентия в кресло. Он несколько ослаб из-за стресса. Курсы отменил, деньги вернул. Спрос на картины падает, как и его здоровье. Некоторые особо фанатичные молодые люди преследовали его, когда он выходил из дома. Некоторые из тех некоторых – оскорбляли. Был один, который кинул камень. Когда он гулял с собакой, на него напали в темном переулке. Но собака, несмотря на то, что мелкая, распугала всех и довела Иннокентия домой. Верящих ему людей с каждым днем становилось все меньше и меньше.

— Скоро придет Леша, — сказал Иннокентий, глянув на часы. — Поставь пока чайник, да принеси печенье.

Марк спустился на кухню и поставил чайник. Открыл шкафчик с печеньем и замер. Клубничное или шоколадное? А может, сливочное? Или крекеры? Марк взял сливочное и вернулся в кабинет.

— Ты долговато, — заметил Иннокентий.

— Извините, замешкался с печеньем.

Марк положил печенье на стол.

— Почему именно это?

— Оно нравилось Дане. Она говорила, это печенье вкуснее всего, что она пробовала.

— Хорошо быть роботом.

— Извините?

— Ты ничего не забываешь.

— Только если это стереть из моей памяти.

— А я уже начал забывать Дану. Уже и забыл, какое печенье ей нравилось. Скоро начну забывать, как она выглядела. Как ходила и как говорила. А через 20 лет уже и не вспомню, что она когда-то была. И единственное напоминание о ней для меня будешь ты. Потому что ты помнишь ее до мельчайших подробностей, не так ли?

Марк кивнул. Иннокентий вздохнул. На первом этаже раздался звонок.

— Открой дверь.

***

Руслан отмотал запись назад. «Я собираюсь поднимать революцию. Даже если это безумие прекратится. Мы должны вернуть тела наших близких и похоронить их по-человечески». Руслан снова отмотал назад.

— Что-то в этом не дает мне покоя, — пробормотал он и подпер ладонью подбородок. — Что-то здесь не так.

— Он не может так говорить.

— Ты же сама сказала, что он плохо относился к дочери, плевать хотел на ее желания, только и делал, что диктовал ей правила жизни.

— Если бы я сказала правду, он бы разрушил все, над чем ты так долго и упорно работал. Я не могла ему этого позволить.

Алевтина обхватила шею Руслана руками и притянула его к себе.

— Ты соврала?

— Девочка была очень обижена на отца, к тому же, она ничего мне не говорила.

— То есть, ты соврала еще и в этом?

— Это было нужно, чтобы этот старикан не ополчился на нас. Если бы все знали, что жертва здесь он, а не девочка, нас бы уже объявили вне закона. У меня отобрали бы тело, а у тебя – работу. Я не могла этого позволить.

— Я в какой-то мере даже рад, что так вышло. Наверное, нужно будет встретиться с Иннокентием и хотя бы извиниться.

— А если он тебя убьет?

— Не смеши меня. Если все, что было сказано по телевизору – неправда до последнего слова, то этот старик и мухи кривой не обидит.

Алевтина опустила голову.

— Извини, что пришлось так много наврать.

— Забудь об этом. Что сделано – то сделано. К тому же, тут каждый воюет за свое благополучие. Мы свое отстояли, не важно, каким способом. Как ты себя чувствуешь, кстати?

— Отлично.

— Нет каких-то странных проявлений, как было в прошлый раз? Или чего-то нового? Например, тебе не нравится еда, которая нравилась когда-то? Или наоборот?

— Нет. Ничего.

***

— Вы смотрели вчера интервью? — спросила Любовь Александровна, сделав глоток чая. — Алевтина такая интересная женщина.

— Что было? — спросил Алексей.

— Ой, ты бы ее видел! — затараторила женщина. — Она когда пересадилась, так помолодела, похорошела, прямо смотреть приятно. Такая счастливая, улыбается все время, прямо вся сияет изнутри.

— Неудивительно, — пробормотал Юрий Виссарионович. — Девчонка-то красивая была. Кожа чистая, ровная. Белоснежная.

— Да при чем тут девчонка? — отмахнулась старуха и поставила чашку на стол. — Она такая великолепная! Она так интересно рассказывает обо всем!

— Про девочку что-нибудь сказала?

— Немного. Они не общались до пересадки, только совсем мельком. Алевтина сказала, что девочка не любила отца, потому что он ограничивал ее свободу.

— Неправда! — выпалил Алексей, тяжело уронив кулак на стол. Чашки слегка подскочили, печенья подпрыгнули, чай расплескался, а крошки на столе разлетелись в разные стороны. Нина уперла руки в бока. — Извините. Но это неправда. Иннокентий Петрович всей душой любил дочку. У него, кроме нее, никого не было. Только андроид, но я с трудом могу представить, что Иннокентий испытывает к нему какие-то теплые чувства.