Клариса. По ту сторону холста

Глава 14. «Триумф Вакха». Диего Веласкес

Живописец Истины.
Слова, высеченные на памятнике

Диего Родригесу де Сильва Веласкесу.

Серьёзно? Вот этому статному красавцу сто пятьдесят с хвостиком? Вот ни за что бы не сказала. На нем что, зачарованный и вышитый золотой нитью бархат? И это для похода в музей, а не на дипломатический прием или заседание Магического Совета? Да, похоже денег тут на себя любимого не жалели.

И у него трое сыновей. Артур третий, младший и, как я поняла, не самый желанный и любимый. Хотя для мага его уровня трое детей – это много. Артур, как сказал мне Рихард, все время пытается что-то доказать отцу. Хотя, мне кажется, этому типу доказать что-либо невозможно. Для него существует только его мнение и ошибочное.

Мне поцеловали руку и предложили присесть на диванчик напротив картины. На меня кинули беглый, незаинтересованный взгляд и переместили все внимание на картину. Ну да. Платье я надела первое попавшееся. После бессонной ночи мне было не до этого. Драгоценностей не было, кроме уже привычного помандерома и чармсоуна на самой обычной цепочке. Так что выглядела я хорошо, но явно не дотягивала до его бархата и кучи колец на пальцах.

Я сидела, рассматривала картину и ждала, когда же со мной заговорят о цели нашего знакомства. И чем он может помочь в деле Акке.

– Вам нравится Веласкес, Клариса?

Вот так значит, Клариса. Даже обращение эмакум опустил, не говоря уже о «ее сиятельстве». Ладно. Мы, девушки из другого мира, не гордые, мы злые, и память у нас хорошая.

– Веласкес – гений. И он велик, – ответила я то, что на самом деле думала.

– Я спросил не это. Я спросил, нравится ли он вам? – мой ответ его позабавил, потому что губы тронула легкая улыбка.

– Нет. Его картины меня пугают, – снова честно ответила я.

Не видела никакого смысла рассказывать про гения Веласкеса, пускать пыль в глаза глубиной и многогранностью его «Менин». Меня спросили не это.

– Замечательный ответ, Клариса. Дайте угадаю, вы предпочитаете Раффаэля да Урбино? – и снова я его обрадовала, потому что он снова улыбнулся, но не ехидно, а весело.

– В моем мире его зовут Рафаэль Санти, но да, вы угадали. Еще Боттичелли, «Рождение Венеры» мне как-то ближе, чем пьяный Вакх в окружении сатиров.

– Да, я помню, читал отчет, как де Алеманьа привез для вас «Весну» в Лютецию. Это было романтично. Я был удивлен, что он еще способен на такие жесты, – а вот теперь в его голосе слышалась насмешка.

Рихард что, отдавил ему его любимую мозоль? Или шампанским залил обожаемый пиджак с кружевами ручной работы? Ну, так я уверена, что это он специально. Не сомневаюсь в злом умысле моего мужа. Но вслух я спокойно ответила:

– А еще он вытащил меня из склепа с древним призраком и из Бастинды, где я умирала от обезвоживания и лихорадки. Эти отчеты вы тоже читали?

– Доводилось. Но давайте вернемся к Веласкесу. Что вам на картине кажется особенно примечательным? – как ни в чем не бывало продолжил он.

К Веласкесу? Я думала, мы вернемся к цели моего визита. Хорошо, Веласкес так Веласкес. И я снова посмотрела на картину.

– Наверное, сам Вакх. Он тут единственный выделяется светлым пятном. Все остальные написаны приглушенно и мрачно.

– Безусловно. Вакх – бог виноделия. Он подарил людям радости алкоголя. Вот только согласно мифам, на него самого алкоголь не влияет. И это делает его уникальным, – он больше не смотрел на картину, наоборот, пристально разглядывал меня.

– Что же тут уникального? Многие способны много выпить и при этом не захмелеть, – возразила я.

– Нет. Я немного о другом. Все, что мы делаем, так или иначе накладывает на нас свой отпечаток. Будь это деньги, власть, любовь. А Вакх пьет и не пьянеет. Это, согласитесь, необычно. Нельзя, побыв учителем, не научиться поучать всех и вся. Нельзя разучиться командовать и отдавать приказы. Сложнее с любовью, она тоже уникальна. Можно научиться не любить, – все это он проговорил менторским не терпящим возражения тоном.

Ага. Сейчас. Шнурки только поглажу, и побегу соглашаться.

– Если человек любит, то он не может этому разучиться. Это или дано, или нет. Можно разлюбить, можно переключиться на любовь к ребенку, к искусству, к работе, ко всему миру. Но ты или умеешь это делать, или нет. А еще можно трепетно и нежно любить только самого себя. Это тоже встречается.

– Вот как? А что же Вакх? – меня разглядывали, как пришпиленную бабочку на подставке.

– Вакх пьет и пьянеет, просто ему на это нужно больше вина. Еще Микеланджело первым изобразил пьяного Бахуса с чашей и виноградом. Что касается Веласкеса, то посмотрите на тело его Вакха. Оно белое, рыхлое, и даже слегка полноватое. Его взгляд, смотрящий в сторону. Он пьян. И будет пьяным. Он бог вина, ему это по работе положено.

– А лица его спутников? Вам они нравятся?

– Да. Веселые, наслаждающиеся жизнью и вином. Они молодцы. И этот в центре улыбается просто и открыто.

– Тогда почему же картина вас пугает, Клариса?

– Потому что это простые люди. Их жизнь тяжела и безрадостна. И они пришли к богу вина, чтобы забыть печали и горести. Но от этого временного забытья их жизнь легче не станет, – возможно немного резко сказала я.