Клариса. По ту сторону холста

Глава 5. «Княжна Тараканова». Константин Флавицкий

В каталоге картин против произведения

Флавицкого Константина Дмитриевича

сделать отметку, что сюжет этой картины

заимствован из романа, не имеющего

никакой исторической истины.

Указ императора Александра II

Мы сидели в тюрьме. В самой настоящей. Себастьян пожал плечами и сказал, что тюрьма самая обыкновенная. Меня, кстати, в нее сажать не хотели. Но я вцепилась в Габбриэля, как коршун, и сказала, что куда они, туда и я. И вот мы сидим. Целый день уже сидим. Нас покормили всего один раз за целый день. А уже вечер, между прочим. И есть очень хочется. Тем более, что и обед был не очень сытным. Получается, ели мы последний раз еще в поезде. Кроме того, мы были все еще грязными. Нам кинули одну мокрую тряпку на всех, и мы кое-как оттерли лицо и отряхнули одежду. Но мое лицо и лица братьев были далеки от чистоты.

Когда мы вытащили Габби за ноги из органа, он крепко держал в руках футляр. Как мы его открывали дрожащими от волнения руками, это просто само по себе достойно кисти художника. А потом пред нами предстал шедевр гениального мастера. Я аккуратно, предварительно вытерев тщательно пальцы о юбку, благо она у меня длинная, дотронулась до живописного полотна.

Они были очень красивы. Их лица были тонки и благородны. Классически правильные черты и тонкий профиль. Один из них сильно кашлял, а другой, усадив его в кресло, осторожно вынимал из худых пальцев кисть. Это были, безусловно, братья ван Эйки. Но здесь, в этом мире, они были ван Эйрами. И тут, к моему безграничному удивлению, Губерт вдруг посмотрел прямо на меня и произнес:

– Он нарисовал её с лимоном, девочка. Их двенадцать. Найди все. Твой путь только начат.

– С кем ты говоришь? – удивился Ян, и тоже посмотрел на меня. Но, в отличие от Губерта, он меня не видел.

– С той, для кого ты нарисовал Грааль. Впрочем, неважно, Ян. Не обращай внимания.

Видение исчезло. Я очнулась и с восторгом описала, что увидела. Но умолчала о словах братьев. Описала только их внешний вид. А Габби указал мне на одно из лиц в центре «Праведных судий». Я энергично закивала, подтверждая, что увидела именно этого человека.

А потом мы свалились там же, у развороченного органа, вповалку и заснули. Все-таки была глубокая ночь, и мы очень устали и перенервничали. Помню, что моя голова была на плече у Габби, а обнимал меня для тепла Себ. Второй рукой Себ прижимал к себе футляр со створкой. Так нас и застали вошедшие утром служки и священник, а также хранитель алтаря. Они же и вызвали полицию, пока мы продирали глаза и зевали. Полиция прибыла очень быстро. Мы только встать успели и попытались хоть как-то привести себя в порядок, как нагрянули стражи.

И тут-то наконец хранитель алтаря заметил у нас футляр с «Праведными судьями». К тому моменту храм уже был полон зевак, которых почему-то оказалось слишком много. И все глазели на нас, галдели и показывали пальцами. Я пряталась за братьями, которые первым делом запихнули меня себе за спины. Тут-то всеобщий крик просто достиг своей кульминации. Хранитель алтаря подлетел к Себу и, выхватив у того футляр, спросил, заикаясь:

– Он… на… н…настоящая?

И, получив утвердительный кивок, зачем-то упал в обморок. Слабые нервы, как сказала бы эмакум Альма. И тут как тут появились репортеры и фотографы. Нам задавали вопросы, но полиция увела нас прочь под выкрики толпы. Толпа вопила что-то про национальных героев. Когда нас уже с почетом провожали в машину полиции, меня наконец-то заметили. И крики начались по второму кругу. Что-то про то, что ребенка нельзя в камеру.

И тут я так вцепилась в Габби, что полиция смогла бы меня отцепить, только сломав пальцы. Что они, разумеется, делать не стали. Они засунули нас троих в камеру и пошли разбираться, что с нами делать дальше. И вот мы сидим. Есть хочется. А еще, в ванну и домой. Именно в такой последовательности. Габби, как назло, стал перечислять, что он съест в первую очередь, когда нас выпустят.

А потом из зарешеченного окна закапало. И я тут как заору. Парни перепугались, и, перебивая друг друга, сказали, что это всего лишь дождик, и в камеру попало лишь несколько капель.

Тогда я, стуча зубами, рассказала им про княжну Тараканову и знаменитую картину. С крысами, прекрасной девушкой, великолепным красным платьем и льющимся из зарешеченного окна потоком воды. По ходу моего красочного рассказа про умирающую страшной смертью обреченную прекрасную девушку я наблюдала, как вытягиваются лица у братьев и приоткрываются от удивления и изумления рты. А когда я закончила описывать картину, Габби произнес:

– В каком страшном мире ты жила, если художнику в голову приходили такие ужасы.

– Да. На самом деле, княжна Тараканова не умирала во время знаменитого потопа. Она скончалась в тюрьме от чахотки за два года до наводнения, – немного успокоившись, рассказала я.

– Да какая разница-то? Если ему в голову пришли такие ужасы, значит не с ней, но с кем-то другим это могло произойти? Разве нет? Или во время наводнения в камерах не было других женщин? А ваши так называемые надзиратели в своей преступной халатности про них не забыли? – поддержал брата Себ.

– Я как-то не думала об этом, – озадачилась я.

– У нас такое невозможно. У нас женщин в тюрьму сажают очень редко. И если сажают, то не забывают в камерах, – печально улыбнулся Габби.