Кларисса и волшебный сирейль. Книга первая

ГЛАВА 15. Ночные откровения

Юлиус едва успел набрать в грудь воздуха, как ушел под воду. Намокшие ботинки потянули вниз гирями. Жажда жизни и отчаянье заставили юношу изо всех сил барахтаться, пытаясь всплыть вверх. Как ни странно, это помогло, и его голова показалась над водой.

– Пом!.. – успел крикнуть юноша и снова погрузился под воду.

– Тон!.. – крикнул он, когда всплыл во второй раз.

– Мам!.. – было третьим посланием миру, раздавшимся над полуночной рекой.

Теченье стремительно уносило Юлиуса от моста, так что его убийцы если и расслышали крики бедняги, то не придали им значения.

Погружаясь в четвертый раз, Юлиус уже прощался с белым светом. В голове почему-то вскочило прочитанное или услышанное: тонущий всплывает три раза, а затем тонет уже окончательно. И Юлиус заподозрил, что остальные сентенции он сможет поведать уже только рыбам на дне. Однако, паче чаянья, он смог всплыть еще раз. Что-то долбануло Юлиуса по уху, и он машинально ухватился за эту вещь, неожиданно оказавшуюся веслом лодки.

– Сюда, дурень! – услышал Юлиус не слишком любезное предложение, но хриплый голос незнакомца показался ему в данный момент слаще, чем отрепетированная кантата ангельского хора у райских врат. Упрашивать себя Юлиус не заставил, подтянулся и намертво вцепился в борт лодки. А еще через пару минут, с помощью своего спасителя, невидимого в темноте, Юлиус смог перекинуть через борт одну ногу, а потом перевалиться внутрь.

Юлиус сидел, скрючившись, на дне лодки, дрожал и смотрел, как мимо медленно скользят черные громады домов с редкими светящимися окнами. Вдыхать речной воздух, пахнущий тиной и рыбой, казалось блаженством. Вот дома закончились, и сплошной черной полосой встал то ли лес, то ли парк.

– Надо тебе обсохнуть, парень. А то простудишься, – заметил незнакомец, причаливая к берегу.

Несмотря на июнь, ночи были еще достаточно прохладными, и промокший до нитки Юлиус дрожал как осиновый лист. Не тратя времени на споры, он вылез на берег и послушно пошел помогать незнакомцу ломать хворост для костра.

– Тебя как звать-то? – спросил незнакомец через полчаса у раздевшегося догола и завернувшегося в дерюгу Юлиуса. В другое время Юлиус побрезговал бы даже вытирать о такую тряпку ноги, но сейчас он сидел, преисполненный острой благодарности к этой ветоши, к своему спасителю и огню, дающему тепло.

– Ю-ю-л-лиус, – с трудом разжав выбивающие чечетку зубы, произнес юноша. – Сп-пасибо вам огр-р-ромное.

– На, глотни, а то и вправду заболеешь, – проворчал незнакомец.

Пламя разгоревшегося костра осветило седые космы, нищенские лохмотья и внимательные глаза, которые смотрели на Юлиуса с затаенной мыслью.

Юлиус послушно принял бутылку, которую ему протянул бродяга, поморщился от сильного сивушного запаха, но отказываться не стал, решив, что отвергать искренние дары спасителей неблагоразумно и неблагородно. Пойло разлилось по гортани, обжигая, дошло до желудка, в котором уже много часов не было ни маковой росинки, и ударило в голову. Юлиусу сначала сделалось тепло, потом легко, а затем весело. Мир стал прекрасен: в лесу, как оголтелые, драли глотку соловьи, река в лунном свете казалась заколдованным лугом, по которому мельтешили серебряные феечки. На небе было две луны. Юлиус сложил большой и указательный палец колечком и постарался найти обе луны через эту импровизированную подзорную трубу, чтобы исследовать редкое природное явление. Потом с интересом посмотрел на свою руку: пальцев на ней тоже было явно больше, чем помнил Юлиус.

– Ты как в речке-то оказался, дурень? – снисходительно бросил нищий. – Поскользнулся, что ли?

– Не-е, я не сам, – сказал Юлиус, отвлекаясь от чудес природы.

– Как это – не сам? – удивился бродяга.

– Меня туда бросили.

– Кто?

– Старушка с капустой. И ее пятнистый сын с ножичком.

– Да иди ты!

– Ага. Убить хотели.

– Да иди ты!

– А все из-за пионов, – пригорюнился Юлиус.

– Каких пионов?

Увидев неподдельный интерес к его персоне, Юлиус охотно и подробно поведал симпатичному собеседнику всю драму, начиная с первого акта, то есть с того момента, когда вышел из дома утром. Бродяга время от времени подбадривал Юлиуса восклицаниями и сочувственными ругательствами. Незаметно для себя Юлиус рассказал и про завещание виконта Оттенпорта, и про романтическую историю соблазнения некой аристократической девицы из Климтдейла, и про подвеску.

– Только ты никому! – шепотом добавил Юлиус и строго погрозил двумя… или тремя?.. указательными пальцами бродяге. – Тс-с-с! Это секрет!

– Иди ты! Да я никому! Ты что, парень?!

– Да я тебе верю! Ты же мне теперь как… как… – Юлиус не нашел подходящего слова и просто ударил себя кулаком по груди, выражая свои чувства. От удара он начал заваливаться с бревна, и бродяга едва успел его подхватить и усадить назад.

– Да неужели ты смог запомнить и даже нарисовать подвеску? – уточнил бродяга с восхищением. – Это ж какую память надо иметь! Гигант!

Юлиус гордо выпрямился.

– Да я ее хоть с закрытыми глазами нарисую! – заявил он.

– Да иди ты!

– Могу доказать! Есть бумага?

– Хм.

Бродяга покопался в своих лохмотьях и выудил блокнот и карандаш. В другой раз Юлиус бы удивился тому факту, что какой-то нищий бродяга носит у себя в кармане канцелярские принадлежности, но сейчас он был обуреваем только одним желанием – доказать правдивость своих слов.

– Сейчас! – сказал он, принял позу поустойчивей и принялся старательно водить карандашом по бумаге, несмотря на то что карандашей тоже стало почему-то много. – Вот! – с гордостью продемонстрировал он бродяге свои потуги на творчество.

– Иди ты! – уважительно сказал бродяга, рассматривая бумажку. – Талант! – Юлиус довольно заулыбался. – Еще будешь? – и бродяга протянул юноше бутылку.

Через четверть часа Юлиус счастливо похрапывал на речном песке около костра, завернутый в дерюгу. Ему снились пионы, рыбы, которые острыми ножами сами счищали с себя чешую, а также веревки, которые ползали за Юлиусом, как живые, пытаясь ухватить за ногу. Юноша дергал ногой и морщился.