Клавесины Тарлиса

9. Юридическая консультация

В Тарлисе 3 сентября, понедельник

Августа Генриховна, пятидесятилетняя гиарка, провела в Ладии более половины своей жизни. Языком она овладела свободно, притерлась к порядкам и даже к непорядкам этой во многом варварской страны. «Бюргерша» давно уже ходила к обедне, научилась пить квас, простоквашу и «гриб» из прокисшего чая.

Однако ладийским банкам она за все эти годы не доверяла ни дня.

Сентябрьским утром Августа Генриховна покинула свой доходный дом с немалой суммой золотых, вошла в ювелирную лавку в центре Тарлиса и вскорости вышла из нее с кошелем, полегчавшим на треть килограмма. Вместо них за широким поясом грелись о бока гиарки маленькие изумруды, зачарованные на особый теплый свет. Вшивать такие ценности в матрац было значительно удобнее, чем круглые тяжелые монеты.

Зато ходить с ними по городу было тревожно. Августа чувствовала, как то и дело поневоле ускоряет шаг и норовит все время оглянуться. Приходилось одергивать саму себя, ибо такая суетливость вернее всего доложит лихому люду, что у женщины есть, что украсть. Большим усилием она замедлила движение и даже измыслила тонкий маневр — для отвода глаз не помчалась домой, а совершила крюк мимо театра к цветочному лотку напротив, где иногда брала сама себе букеты. От иных она такого подношения давно уже не ожидала — мужа никогда не имела, детей не завела, а поклонники, если и были, то скрывались от нее чрезвычайно тщательно.

Зато цветочница обрадовалась искренне.

— Августа! — еще издали окликнула она. — Что-то не видать тебя совсем!

Гиарка подошла к лотку, уже согретая таким приемом, и улыбнулась сама — хозяйке и ее белым жизнерадостным букетам. Коммерция была здесь обустроена самым простейшим образом и состояла из одной тележки, в которой помещались кадки хризантем. Простородная торговка не могла держать чарованных оранжерей, способных поставлять любой цветок в любое время года, поэтому в ее тележке всегда жались друг ко другу лишь сезонные букеты — зато уж яркие и пышные, как и она сама.

Под тележкой лежал на спине мальчишка лет пяти, глаза его были старательно зажмурены.

— Себе берешь? — спросила звонкая торговка. — Или поставишь на стол благородным жильцам?

— Беру себе, — подтвердила гиарка. — А поставлю, конечно, в столовой.

Заслышав новую беседу, мальчишка распахнул глаза и высунул из-под телеги пыльную русую голову.

— Бабушка, я устал отдыхать. Можно, вылезу?

Торговка вспыльчиво махнула на него рукой.

— Велела тебе не мешать, когда у меня покупатель!

— Я уже целых два раза не мешал! Можно, ну пожалуйста?

Цветочница призвала небо во свидетели, что ее ангельское терпение уже готово лопнуть как пузырь, но разрешила сорванцу опять крутиться рядом. Мальчик выбрался из-под телеги, посмотрел на Августу, не нашел в ней ничего занятного и тотчас же улегся животом на оглоблю, без лошади приникшую краем к земле. Босые ноги заболтались в воздухе как ножницы, гиарку даже замутило от такого мельтешения.

— Внук, — с вздохом пояснила цветочница и без того очевидную муку. — Увязался со мной, что репей. Третий день уже веселит, не устанет. Просила лежать полчаса — да куда там!

Августа посмотрела на мальчишку несколько дольше, чем он на нее. Нет, эдакого урагана она бы не снесла, да и доходный дом бы не имел успеха с подобным неуемным соседством. Однако теперь, когда у ровесниц выросли дети и пошли уже картавые чумазые внуки, гиарка порой находила, что лишена судьбой чего-то важного. Впрочем, выбора у нее никогда и не было.

— Возьму пять, — палец ее решительно ткнулся в самые лохматые головы этого парада хризантем.

Цветочница потянула из кадок длинные стебли.

— Хорошо идешь? Скоро выкупишь?

— Все комнате заселены, — кивнула Августа. — Не жалуюсь.

Не жаловалась строгая гиарка никому и никогда. Только дела ее, по чести, катились в яму с того мига, как она увидела жука на шляпе Габриэля.

Маг назвал себя «Скарабеем», а не той фамилией, в которой оставалась эта брошь. За столько лет она могла попасть к нему случайно — но тогда для чего бы ему укрывать свое имя? Приехал он в форме и богачом, потом разом отрекся от этого шика.

Зачем он солгал? Зачем вообще он здесь, но до сих пор не требует с гиарки денег? Очень может быть, что его обвинение уже на столе у судьи!

— Я умею делать колесо, — ворвался в ее думы внук цветочницы. — Как скоморохи!

Ему уже наскучило висеть на оглобле, так что он выпрямился, вытянул вверх руки и стал коряво переваливать на них свой вес, опять сверкая пятками перед гиаркой. На ярмарочное «колесо» это не походило вовсе, но артист получил от Августы сдержанную взрослую похвалу.

— Уймись, — без толку велела ему бабушка и протянула хризантемы покупательнице. — Три полусеребрушки с тебя, как обычно.

Августа принялась отвязывать от пояса маленький кошель с монетами, когда на другой стороне бульвара, у театральной парадной, знакомый голос бросил ее в дрожь. Привычным настойчивым тоном тот стал допытываться у лакея, как ему прорваться к самому директору для найма ложи, ибо билеты в дешевый партер ему не подходили.

«Снова Скарабей!» — схлынула кровь с лица бедной гиарки.

Случайно ли маг здесь — или немеренно изводит хозяйку доходного дома, играя с ней, как еще не проголодавшийся кот?

Пальцы ее потеряли обычную ловкость. Она стала дергать шнурок кошеля, стараясь не задеть другой мешочек в поясе, но тут и внук цветочницы пошел очередным «колесом». Трюк на сей раз удался куда больше — в том смысле, что акробат весьма сценично рухнул под колени Августе. Ей пришлось даже по-куриному взмахнуть руками, чтобы устоять, и, как случается со слишком трепетно хранимыми предметами, мешочек изумрудов упал в уличную пыль.

— Это чего? — сейчас же загорелся акробат.

Августа не успела даже ахнуть, когда он хищником на четвереньках ринулся к ее потере, но в этот миг добычу у него перехватил чародейский поток. Воздух взвился без ветра, и плотно завязанный мешочек лег на мужскую ладонь. Гиарка в страхе вскинула глаза на фигуру, возникшую рядом: если этот ловкий маг — Скарабей, то с годовой выручкой можно проститься.