Клавесины Тарлиса

11. Бертран Фьери

В Тарлисе 6 сентября, четверг

Когда экипаж ценителей оперы отбыл к театру, Киприан с треском захлопнул свою дверь и упал на софу, предварительно пнув ее носком домашней туфли.

Самому было смешно: он обзавелся специальной обувью для дома! Видите ли, ему стало совестно являться к ужину в уличных высоких сапогах, пусть даже новых. Каков эстет! Еще немного — и он станет проверять на свет чистоту посуды, хотя всего о той седмице почитал большой удачей, если ел два раза в день.

Однако, тогда он был всего лишь Киприан Сильвено, воспитанник сиротского дома на восточных задворках империи. Сегодня он ощущал себя кем-то иным.

Бертран — вот как, стало быть, его настоящее имя! До нынешнего понедельника он этого не ведал.

Киприаном Сильвено его назвали в богадельне. Раньше нее юноша себя не помнил — а жил там примерно с двух лет. Все, с чем он попал туда, найденный ночью один на дороге — одежда, брошь в виде жука и краткое письмо округлым женским почерком. Его он помнил слово в слово, хотя происхождения оно не открывало.

«Дорогой друг Августа!

Это послание, надеюсь, достигнет тебя ранее, чем я сама, так что ты не будешь тяготиться нашим появлением.

Мы никогда не требовали от тебя того, что могли бы по праву закона, но нынче пришло время попросить хотя бы милости. Если ты еще помнишь былое — не отвернись от нас в часы несчастья, когда мы лишены крова и средств. Решаюсь просить не ради себя — но ради мальчика, которому ты помогла увидеть свет.

Надеюсь быть у тебя в Тарлисе к началу осени.»

Послание не было завершено и не содержало даже подписи, но по изящным завиткам Киприан всегда чувствовал, что так могла писать лишь его матушка — разумеется, лучшая женщина в Ладии, хотя память и не сохранила ее доброе лицо. Как иронично, что ее мечту он в некотором смысле выполнил — прибыл в Тарлис аккурат в сентябре, только на двадцать с лишним лет позднее.

Киприан никогда не знал, кто он, откуда и что случилось с его родителями. В богадельне, куда он попал нищим сиротой, не слишком усердствовали с поиском его корней. Заведение само едва держалось на подаяниях — паствы в тех краях было не много. Счастье, что детей хотя бы наставляли читать по Псалтири, однако, юноша все равно бы выпустился неучем, если бы не проявил задатки чародея. К одаренным в Ладии относились несколько внимательнее, так что по достижении семи лет Киприана переправили в сиротский дом посправнее — для магов. Собственно чарам там учили мало — это было слишком опасно, дети разнесли бы заведение в щепки за две-три ссоры между собой. Зато их умы здесь тренировали куда лучше — вдалбливали что-то из истории, знакомили с литературой, преподавали даже языки. Однако, после выпуска в шестнадцать он оказался как и все — на улице ни с чем, кроме этих малопрактичных знаний. Дальше маги-сироты должны были выкручиваться сами.

Несколько лет Киприан жил кое-как, трудясь в печатной мастерской на чаровании бумаги от сырости, потом искал себе пристанища среди аптекарей и зелий, но там довольно слабо преуспел. Наблюдая жизнь, сообразил, что из нищеты его может вытащить только военная карьера или путь чиновника. В армию податься не рискнул — для боевого мага слишком слаб, а начинать солдатом не хватило рвения. Тогда он размечтался о юриспруденции.

Столичный университет стал замком в облаках, но требовал солидной подготовки. Юноша поселился в городской библиотеке, на скопленное за три года раздобыл себе единственную личную книгу — ту самую потертую «Словесность». Учился он легко и с радостью, но поступление откладывал как мог, каждый год полагая себя неготовым. Лишь этой весной, мучаясь и сомневаясь, он все-таки решился двинуться в столицу — и добираться, конечно, пришлось на ногах.

Имя «Августа» из письма и название города тревожили его покой с тех самых пор, как Киприан освоил чтение. Разумеется, он не желал просить означенной в записке милости — это стыд для мужчины двадцати пяти лет. Однако, Августа могла что-то знать — и Киприан сделал крюк в южный город за сутки пути от столицы. Он обязан был пройти через Тарлис, чтобы найти ответы о себе — или не отыскать ничего, навсегда оборвав для себя эту нить затаенной надежды. Письмо и брошь, единственные отблески его неизвестного прошлого, всегда оставались при нем.

В Тарлисе он в два дня лишился их обоих.

Когда в переулке на него налетел Габриэль, юноша только вошел в тихий город. Не ел он, кажется, сутки, не спал — еще дольше. Щедрый грабитель застал его врасплох со своими деньгами, снял брошь вместе со шляпой и исчез. Киприан тогда посмотрел ему вслед, не будучи уверен, что все произошло на самом деле, однако желтые монеты холодили руку, и первым делом он выбрал приличный трактир. Щей нахлебался так, что заболел живот, а веки еще более отяготели. В полудреме он спросил трактирщика о комнатах, и тогда путника — раздетого до рубахи, измученного месячной дорогой — вдруг осияла удача.

— Комната? — задумчиво переспросил трактирщик, отсчитывая сдачу с золотой луны. — Если вам койка нужна — то в любом клоповнике, по вывескам смотрите. Но коли деньги имеются, тогда за углом на Дубовой — дом Августы Генриховны. Одна квартира у нее, кажись, пустует.

Киприан тогда не подскочил до балок только потому, что не хватило сил.

Разумеется, Августа могла быть и не та — но юноша нашел ее и заселился. После новой встречи с Габриэлем осознал, что жизнь сама несет его куда-то и лучше не сопротивляться. Еще сутки он думал, как подступиться к хозяйке с расспросом, когда заметил ужас в ее очах, остановившихся на броши-бронзовке.

Кто бы не была эта Августа — она оказалась «та самая», но счастливой от привета из прошлого она не выглядела. Киприан положил себе молча присмотреться — он таскался за гиаркою задумчиво, без особенной цели, и оттого оказался рядом, когда она обронила свои изумруды на улице, а после — кинулась на юношу со печальным откровением.

Плачась на Габриэля, Августа Генриховна говорила и говорила о прошлом, изливала тревоги — и с каждым ее случайным словом, с каждой жалобой уже не ждавший ничего Киприан обретал вдруг осколки себя.