Клетка для двоих

Глава 1. Золотая клетка

Глава 1. Золотая клетка

Солнце бьет в глаза сквозь тонированное стекло. Запах сырой листвы и бензина врывается в салон. Машина тормозит.

Ворота — черные, кованые, с остриями, впивающимися в небо. Герб: щит, факел, книга. Надпись золотом: «Блэквуд-Холл». Красиво. Как на кладбище в Бостоне — няня водила туда в детстве, смотреть на каменных ангелов.

Расплачиваюсь с водителем, выхожу. Гравий хрустит под лоферами. Тишина давит на уши. Только хруст шагов разрывает ее. Воздух влажный, тяжелый, оседает на языке железом. Пахнет прелыми листьями и дымом — тонко, едва уловимо.

Здания из красного кирпича, увитые плющом, нависают над аллеей. Контрфорсы выпирают каменными ребрами. Окна-бойницы смотрят пустыми глазницами. Кажется, тень за одним из них? Прищуриваюсь. Нет, показалось.

Носильщик подбегает. Молодой, румяный, с бакенбардами. Хватает чемоданы — «Луи Витон», два огромных, отец настоял. Парень кряхтит, тащит. Даже не взглянув. Глаза на часах — «Картье» блеснуло на солнце. Оценщик. Отворачивается. Тащит.

У фонтана парочка. Девушка запрокинула голову, открывая шею. Парень ловит губами ее шею, целует. Она взвизгивает, отталкивает его, смеется. Трое парней в поло, с клюшками для гольфа, проходят мимо. Даже взгляда не бросили. Говорят о своем, хохочут громко, нарочито. Кожаные сумки пахнут дорого — свежей кожей, табаком, деньгами. Чужое. Новое.

Черное пальто — «Макс Мара», кашемир, длинное, до щиколоток — чужеродное пятно. Траурный гость на свадьбе. Ремень сумки на плече, ногти впиваются в ладонь сквозь тонкую кожу перчатки. Пора.

Главный холл. Потолки уходят вверх — шея затекает, позвонки хрустят. Люстры хрустальные, три штуки, каждая с машину. Свет теплый, желтый, льется сверху, но до кожи не достает. Плечи зябко ведет. Пол — черно-белая шахматка, мрамор, натертый до зеркального блеска. В нем отражение: темный силуэт, размытый, чужой.

Вдоль стен портреты в тяжелых золоченых рамах. Основатели, бывшие директора — мужчины в париках, женщины в кружевных воротниках. Глаза с портретов следят. Поворачиваю голову — взгляд старухи в черном упирается в затылок. Отворачиваюсь — давит между лопаток. Мужчина с бакенбардами, как у носильщика, только седой, смотрит в упор. Хочется передернуть плечами, стряхнуть этот взгляд.

Табличка на стене: «Хейл Холл». Директриса. Латунь полированная блестит. Кольцо на указательном крутится, крутится, крутится. Женевьева Хейл. Уже здесь, уже давит, хотя еще не видели друг друга.

У стойки очередь — человек пять. Спиной чувствую чужое дыхание. Кто-то дышит в затылок — горячо, влажно. Девушка передо мной нервно накручивает прядь на палец. Блондинка. Макияж идеальный — тональный крем лежит плотно, маской. Губы накачаны, блестят влажно. Ее подруги — две копии, разный цвет помады — за спиной, сканируют наряд. Глаза шарят по лоферам, по сумке, по часам. Оценка. Сколько стоит? Где купила? Оригинал? Знакомый взгляд.

Девушка получает ключ, отходит. Моя очередь.

— Воронцова? — блондинка за стойкой вскидывает бровь. На бейджике: «Виктория Хейл, староста этажа». Тори. Дочь директрисы.

Внутри — холодный укол в солнечное сплетение. Кишки скручиваются тугим узлом. «Еще одна». Значит, про Катю помнят. Лицо держу.

— Алиса Воронцова. Комната, — голос ровный, сухой.

Тори лениво тычет в клавиатуру. Ногти длинные, с дизайном — крошечные стразы на каждом. Клавиши щелкают громко.

— Двести четырнадцатая.

— А комната двести тринадцатая? — спрашиваю ровно. Горло сухое.

Тори замирает. Палец с ногтем-витриной зависает над клавишей. Глаза — голубые, кукольные, пустые — становятся колючими, ледяными. Зрачки сужаются.

— Опечатана, — голос отрезает. — Не твое дело.

Протягивает ключ. Беру, стараясь не касаться ее пальцев. Металл впивается в ладонь.

Лестница. Мраморные ступени уходят вверх. Перила кованые, черное железо с золотом, скользят под рукой холодом. Сжимаю крепче.

На полпути легкие горят. Останавливаюсь. Перевести дух.

Тень в нише. Девушка выскальзывает, прижимается к стене. Волосы светлые, тонкие, собраны в хвост. Худенькая, почти прозрачная — сквозь кожу на висках видны голубые вены. Мэгги Уитмор.

Поднимает глаза на секунду. Голубые, испуганные до расширенных зрачков. Исчезает за поворотом. Воздух пахнет лавандой и страхом.

Коридор. Лампы дневного света гудят низко, монотонно, мигают. Считаю двери: 210, 211, 212. 213 — заперта, на ручке бумажная лента с печатью. Останавливаюсь. Кончики пальцев касаются бумаги — шершавая, сухая. Теплая? Или рука горячая.

Дверь 214. Пальцы дрожат. Сжимаю ключ — металл впивается в кожу.

Вхожу.

Комната двадцать метров. Стены оклеены светлыми обоями с незаметным цветочным узором. Одна стена — кирпичная кладка, выкрашена в белый. Пол паркетный, старый, скрипучий, покрытый лаком. У окна письменный стол. Над ним книжная полка. Стул деревянный, жесткий. Кровать односпальная с тумбочкой. Матрас жестковат. Покрывало синее, шерстяное. Встроенный шкаф-купе с зеркальными дверцами. В углу умывальник, над ним зеркало.

Подхожу к окну. Подоконник широкий, каменный, холодный. Внизу внутренний двор. Студенты курят у скамеек, смеются, обнимаются. В центре внимания парень в темном кардигане. Стоит чуть в стороне, но все равно в центре. К нему подходят, он кивает коротко, бросает слова — люди замирают, слушая. Джеймс Уитмор.