Клико-2

Глава 1. Маленькая шкода

Новогодние праздники закончились. Слава уехал в Москву дела, работа, обязательства. Он стоял в прихожей, натягивал пальто, целовал Наташу в макушку, меня в щеку.

— Я позвоню, — сказал он.

— Позвони, — сказала я.

— Ты как?

— Нормально.

— Ты всегда говоришь «нормально».

— Потому что нормально.

Он хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Только кивнул, вышел, закрыл за собой дверь. Я стояла у окна, смотрела, как его машина сворачивает со двора, и чувствовала, как тишина заполняет квартиру.

— Мама, — сказала Наташа. — Папа уехал?

— Уехал, — сказала я.

— А когда вернётся?

— Скоро.

— Покажи, — потребовала Наташа.

— Что показать?

— Как он уехал.

Я показала ей в окно. Машины уже не было. Только снег, деревья, пустые дорожки.

— Папа уехал, — сказала Наташа. — А мы остались.

— Остались, — сказала я.

Она обняла меня за ногу.

— Ничего, — сказала она. — Я с тобой.

Дни потянулись привычной чередой: утро, завтрак, прогулки, обед, сон, книжки, вечер. Наташа росла. Она уже не была тем младенцем, которого я привезла из роддома она стала человеком. Маленьким, шумным, любопытным.

— Мама, а почему снег белый? — спрашивала она.

— Потому что, — отвечала я.

— А почему небо серое?

— Потому что зима.

— А почему я не умею летать?

— Потому что у людей нет крыльев.

— А у птиц есть, — задумчиво говорила она. — Значит, я не птица.

Она шкодила. Это была её вторая натура. Я отворачивалась на минуту а она уже успела засыпать в ванну стиральный порошок и пыталась мыть им свои игрушки. Белая пена поднималась до краёв, вода была мутной, игрушки плавали в этом молочном хаосе, как кораблики в шторм.

— Наташа! — кричала я.

— Я помогаю, — отвечала она. — Ты всегда стираешь, я тоже хочу.

— Это не стирка. Это катастрофа.

Я вытаскивала её из ванны, вытирала, оттирала кафель. Наташа смотрела на меня с обиженным видом.

— Я хотела как лучше, — говорила она.

— Я знаю, — говорила я. — Но лучшее враг хорошего.

Однажды я оставила печенье на столе. Наташа сидела в комнате, рисовала. Я вышла на кухню печенья не было. Наташа сидела в углу, прятала руки за спину.

— Наташа, — сказала я. — Где печенье?

— Не знаю, — сказала она.

— Покажи руки.

Она показала. Руки были пустые. Но рот был набит. Крошки сыпались с губ, щёки раздувались, как у хомяка.

— Наташа! — закричала я. — Ты взяла печенье?

— Нет, — промычала она, жуя.

— Ты жуёшь!

— Я не жую.

— Ты жуёшь печенье!

Она проглотила, облизнулась.

— Я хотела попробовать, — сказала она. — Ты же говорила, можно есть, когда хочешь.

— Я говорила — когда хочешь, но не всё сразу!

Она смотрела на меня светлыми глазами, мамиными, папиными, дедушкиными и улыбалась той самой улыбкой, которую невозможно было ругать.

— Прости, мама, — сказала она.

Я вздыхала, гладила её по голове.

— Ты моя шкода, — говорила я.

— Я твоя доча, — отвечала она.

На улице она любила сугробы. Они были выше её роста, белые, пушистые, манящие. Я выходила с ней гулять, и первым делом она кидалась в снег ложилась, как будто это была кровать.

— Вставай, — говорила я. — Замёрзнешь.

— Я не замёрзну, — отвечала она. — Я как снеговик.

— Ты как мокрый воробей.

Я вытаскивала её из сугроба, отряхивала. Снег лез за воротник, в рукава, в сапоги. Она смеялась, я ругалась, а через минуту она снова была в сугробе.

— Наташа!

— Я здесь! — доносилось из-под снега.

Я рисовала с ней. Она сидела за столом, держала карандаш в кулачке, выводила кружочки и палочки.

— Это я, — говорила она. — А это ты. А это папа. А это бабушка.

— Бабушка на небе, — напоминала я.

— А я нарисую небо, — отвечала она. — И она там будет.

Она рисовала облака серые, пушистые, похожие на овечек. И в одном облаке маленькую точку.

— Это бабушка, — сказала она. — Она смотрит на нас.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Просто знаю, — сказала Наташа. — Я чувствую.

Я обнимала её.

Я вспоминала маму. Каждый день.

Как она держала Наташу на руках. Как гладила её по голове. Как говорила: «Она у тебя хорошая, Таня. Как ты».

«Мама, — думала я. — Ты ушла. А она растёт. Она помнит тебя. Я говорю ей о тебе каждый день».

Наташа называла бабушкину фотографию «бабуля на стене». Она подходила к ней, здоровалась, иногда что-то шептала. Я не спрашивала, что она шепчет.

— Я с бабулей разговариваю, — говорила она.

— Она тебя слышит?

— Слышит, — уверенно отвечала она.

Вечера мы проводили вместе. Я читала ей книжки, она сидела у меня на коленях, слушала, иногда перебивала.

— А почему она грустная?

— Потому что её обидели.

— А почему он не может её найти?

— Потому что он ищет не там.

Наташа задумывалась, потом говорила:

— Я бы нашла.

— Ты бы нашла, — соглашалась я. — Ты у меня умная.

— Умная, — повторяла она и улыбалась.

Иногда я смотрела на неё и не верила, что она моя. Что я мама. Что мы вдвоём. Без мамы. Без Динария. Без Славы, который приезжает раз в три недели.

Но она была. Живая, тёплая, шумная. Она обнимала меня, целовала, говорила: «Я люблю тебя, мама». И всё становилось на свои места.

«Мы справимся, — думала я. — Мы должны справиться».

Снег падал за окном. Наташа спала в своей кроватке, раскинув руки. Я сидела рядом, смотрела на неё и гладила её по голове.

— Ты моя шкода, — шептала я.

Она улыбалась во сне.

За окном была зима. Середина января. Слава звонил, говорил, что приедет через несколько дней.

— Скучаешь? — спрашивал он.

— Скучаю, — говорила я.

— Я тоже.

— Приезжай.

— Приеду.

Наташа подбегала к телефону, хватала трубку.

— Папа, — кричала она. — Папа, я тебя люблю!