Клуб четырёх теней

Глава IX. Марк

Где та грань боли, из которой не выбраться?

Каждый раз, закрывая глаза, Марк невольно видит фигуру в черном. Она не пытается что-то сказать или сделать, а лишь парит в пустоте. Что-то необъяснимое исходит от нее, до боли знакомое, до боли личное. Как будто к Марку привязывают камень и скидывают в реку, а, делая вдох, он чувствует невероятное жжение в легких и судорогу по всему телу.

Марк не хочет признавать, что запись на проигрывателе что-то да значит. Он не хочет думать, что кто-то пытается проникнуть в его сознание и убедить в чем-то. А если и попробует, то точно получит сопротивление.

Отец учил Марка верить только себе, а не полагаться на других. Так он не сможет привязываться, а впоследствии и иметь слабые места.

Эмоции — еще одна боль Марка, которую он несет в себе. Каждый раз, когда он пытается совладать с собой, внутри происходит взрыв. Он боится себя, боится, что однажды не сможет себя проконтролировать в полной мере.

Марк паркуется и трясущимися руками отстегивает ремень безопасности. Он приехал туда, куда не приезжал уже очень давно. Но он должен убедиться, что хоть одна опора все еще на месте. Что хоть кто-то в этом мире, пусть и не узнает его, все еще существует в той реальности, которую он знал.

Он выходит из машины, захватив с собой горшок с кустарниковыми красными розами, которые она так любила выращивать на подоконнике. Может быть, это поможет ей отвлечься от тягостных мыслей, а может быть, заставит вспомнить то прошлое, от которого она не хочет бежать. Если она вообще помнит.

Психиатрическая больница номер семь. Ее роскошные коридоры не помогают отвлечься. Если бы это действительно имело эффект, то Марк с удовольствием приезжал чаще. Кажется, что ее стены впитали в себя всю боль тех, кто находится здесь. Марк слышит крики, плачь, чувствует отчаянность и беспомощность, ощущает запах лекарств и медицинского спирта.

Перед залом для приема посетителей Марк останавливается, склоняя голову. Он делает глубокий вдох, скрипя зубами. Что он скажет? И что скажет она? За все то время, что его не было, случилось многое. Но выслушают ли?

Открыв дверь, он замирает на пороге: за столом в инвалидной коляске — от бессилия она уже не может передвигаться сама — сидит его мать. Лицо бледное, каким оно было не всегда, торчащие ключицы из-под медицинской рубашки, впалые глаза. Она что-то рисует на бумаге. Только это больше похоже на хаотичные линии, нежели на полноценную картинку. Она со всей силы давит на цветной карандаш, практически разрывая альбомный лист.

Марк сглатывает вязкую слюну и подходит ближе.

— Привет, мам, — голос надрывается, кажется ему чужим.

Она поднимает взгляд куда-то в пустоту, а затем снова продолжает рисовать.

Марк садится. Настает неловкая пауза. Она продолжает нервно дергаться, держа в руках карандаш как ребенок.

— Я тебе принес подарок, — он подвигает к ней горшок с цветами. По комнате распространяется приятный бархатистый аромат роз.

— Шипы, — отчеканивает мать. — Боль.

Внутри будто хрустнули ребра, Марк обмякает на стуле, чуть ли не сползая вниз. Перед ней он может побыть слабым. Она все равно этого не увидит. Не почувствует. Не обнимет.

Время замедляется. Марк учащенно дышит, а пульс зашкаливает.

— Это розы, — он вымученно улыбается, касаясь пальцами прядей волос. — Твои любимые.

Она повторяет:

— Шипы. Боль.

Рука дергается, и Марк выдирает у себя небольшой клок волос.

Он оглядывает комнату, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Только желтоватые стены напоминают ему о страданиях, которые они в себе несут.

— Что-то рисуешь? — он глядит на лист. — Не покажешь?

Она исподлобья смотрит сквозь Марка и прижимает листок к груди.

Марк так точно ничего не добьется.

Он лишь кивает, а мать снова продолжает свое занятие.

Обычный разговор тут не поможет. Марк беззвучно выдыхает и говорит:

— А помнишь, как однажды мы поехали в лес за грибами? Ты еще тогда впервые увидела белку.

Она молчит, слышно лишь чирканье карандаша.

— А когда я был маленький, случайно попал мячом в дорогой телевизор. Ты очень часто вспоминала эту историю.

Мать не произносит ни слова.

— А еще мы ездили за границу. Отец тогда…

Марк осекся. Мать замирает и поднимает на него стеклянные глаза.

— Боль.

Марк прижимает кулак к губам. Нет, он не должен был это говорить. Ни при каких обстоятельствах.

Накатывающие слезы душат его.

Это бесполезно. Марк резко встает и направляется к двери. Подальше от этого. Подальше от нее.

И в этот же момент мать хватает его за руку, сжимая настолько, насколько позволяют силы. Она смотрит на него, словно прожигая насквозь. Ее глаза приобретают тот самый коричневый оттенок, который был до, а кожа розовеет.

Она говорит ясно и четко:

— Он в плену. Там, откуда не вернуться. Но там, где надежда еще дышит.

Марк втягивает голову в плечи, округляет глаза, а мать его отпускает и отворачивается.

Он бросает взгляд на листок и только сейчас понимает, что там среди кругов и толстых линий написано имя.

Лука.

Он не должен был туда приезжать. Этот порыв вскрыл старые раны, которые и так толком не зажили. Глаза матери пустые, разум затуманен. Он не нужен ей, потому что она не чувствует. Он не нужен ей, потому что возможно сам обрек ее на эти страдания. Вот только Марк бежит от этой реальности, которой нет ни конца, ни края.

И чье имя мать написала на бумаге? Это какой-то ее знакомый, друг?

Лука.

От этого становится не по себе. По телу пробегают мурашки.

Может ли быть так, что все-таки его встреча на мосту с неизвестным человеком и обрывочные фразы песен на пластинке что-то да значат?

Марк старается отгонять эти мысли, вот только они никак не дают ему покоя. Что-то сидит внутри. Необъяснимое навязчивое чувство. Как будто он потерял кого-то, забыл, а из сознания стерли обрывки памяти.