Клуб любителей исторической прозы

Экипаж машины боевой

- Ты куда собрался? – командир швырнул со стола листок. – Кто людей кормить будет?

Голодно жили: пайки урезали – всё на фронт, всё для победы. Пожалел тогда Егор, что лучшим стрелком дивизии числился. В сердцах пообещал изюбря добыть. Взял карабин и ушёл в тайгу.

День бродил, не напал на след. Ночь настигла, ему стыдно возвращаться с пустыми руками. Разгрёб снег, полночи костёр палил. Потом уголья раскидал, лап еловых нарубил и уснул на них. Тут его рысь выследила.

Почему сонного не загрызла – судьба. Её судьба. Могла ещё прыгнуть на встающего. Но прыгнула именно в тот момент, когда карабин на плечо вскинул. На штык и напоролась. Упали вместе в снег, с тою лишь разницей – Егор напуганный, а зверь уже подыхающий. Так и доставил трофей в часть – волоком на еловой лапе.

Съели вместо изюбря – голодно ж было….

Сычёв ворочается, места себе не находит. Его положение в танке самое незавидное - нижний люк в грязи затоплен, в случае чего, рискует не выбраться.

- Слышь, Агарыч, открой люк – духота.

- А гранату в него не хошь? - прошипел лейтенант.

- Гранату не хочу, - согласился Сычёв.

Письма слали друзья с фронтов, из госпиталей. Косила война бойцов ротами, полками, дивизиями…. калечила.  Стыдно Егору слоняться по части при двух руках, при двух ногах, здоровому, сильному. Ребята в палатках ёжатся, вода в бачке ледком покрывается – рано в лагеря-то выгнали. А он пробежится по-над берегом и – бултых! – в Ханку, фырчит, плескается – чисто морж.

 Немец летом на юге попёр. Дивизию вновь перетряхивали. Что могли, отправляли на запад. Агаркову опять не повезло.

Сначала на стрельбах - сунулся из люка, дурья башка, и шлем зачем-то стянул. Соседний танк «ба-бах!» из башенного – порвало ушную перепонку. Вечные шумы остались правому уху.

Только вышел из госпиталя – руку сломал. На турнике «солнышко» крутил на зависть всей дивизии. Попробовал исполнить нечто подобное на брусьях и …. полетел вниз головой. Голова цела осталась – руку сломал. Снова госпиталь.

Голове досталась чуть позже на предупредительно-ремонтных работах. Люк башенный не законтрили, и рухнул он на сунувшегося Егора. Если не шлем, пробил бы начисто череп. Сотрясение, однако, получил и месяц госпиталей….

- Агарыч, - подал голос Сычёв.

- Ну.

- Ты же коммунист?

- Ну.

- Ну-ну. Просись в разведку – тебе-то обязаны поверить.

- Нельзя механику-водителю танк покидать.

- Ну, тогда заводи, поехали….

- Заткнись, - приказал Рыков.

- Заткнись-заткнись, - ворчал заряжающий. – В гробу намолчусь. Если будет что хоронить….

В партию вступил с тою же надеждой – попасть на фронт. Снова написал рапорт.

- Сиди не рыпайся, - был ответ. – Без тебя знают - где кому Родине служить.

Ещё раз написал, когда весточка пришла – Фёдор погиб. Тут он даже по столу стучал – хочу, мол, за брата отомстить. А когда разгневанный штабист рявкнул:

- Пошёл вон!

Егор взметнул над головой его табурет.

- Ах, туды-твою-растуды, крыса штабная!

И убил бы, не подоспей часовой у входа в штабную палатку.

За такой проступок очень даже мог Егор Кузьмич попасть в ту самую штрафную часть, где Фёдор сгинул. Но комдив заступился: