Клуб любителей исторической прозы

Кабанчик

- Здравствуйте. Здравствуй, Кузьмич.

- Нет, не видали.

- И на складу его не ищи, нету.

- Можа  в МТМ, можа на ферме. 

- На конюшне глянь – с обеда на ходке рассекал, видела….

Председателя колхоза действительно нашли на конюшне. В углу просторного помещения нераспряженный жеребок хватал клок сена уголком губ и мулозил его вместе с удилами. Глава коллективного хозяйства провалился задом в ясли, явив миру две ноги в валенках с колошами, одну руку с клоком сена в горсти и голову в треухе, мирно почивавшую в сивушных парах.

- Чёрт, нализался, - плюнул под ноги парторг.

- Погоди-ка, - засуетился корреспондент. – Исторический момент.

Он кинулся пошире отворить створки ворот, и в последних лучах уходящего солнца щёлкнул затвором аппарата.

- Постой, - усмехнулся Егор, подошёл к яслям, содрал с валенка Назарова колош и водрузил ему на голову. – Щёлкни-ка ещё раз нашего Бонапарта.

Эту фотографию и увидел народ в «Слове колхозника». Заголовок фельетона был хлёсткий, можно сказать, злободневный – «Ещё один, кому нужна была «Московская»». И звался там председатель колхоза Назаров Петровским Бонапартом.

Дочка Люсенька, первенец молодой четы, сильно приболела. Полгодика ребёночку.

- В райбольницу вам надо, - что я могу,  - подняла на Агаркова растерянный взгляд белёсых глаз фельдшер медпункта. – Хрипы у ней по всей груди. И не медли - счёт на часы, может, идёт. Потеряете дочь, Егор Кузьмич. Езжайте.

- Коня, говоришь? – Назаров поднял на парторга недобрый взгляд, губы его толстые поползли к кончику носа – вылитый дуче, повешенный в Италии.

- Коня, говоришь? Куды ты на ночь глядя? Кто-то там тебя ждёт. Завтрева с утра и помчимся. Слышал, на бюро райкома нас вызывают?

Егору тошно выпрашивать сани у Назарова, но доченька….

Он глубоко вздохнул и присел на стул, отвернувшись к окну.

Назаров сверлил взглядом ненавистный затылок.

 Знаю, знаю, кто колошу на башку пристроил. Выжить из хозяйства хочешь, гнида? Под себя колхоз забрать? На-ка, выкуси! Много вас, фронтовичков, понаехало. Да и мы не пальцем деланы.

- Метель днями была. Пробьёмся ли?

- Да ты что?  На Гнедке-то не пробьёмся? Шалишь. С супругой поедешь? Ну, так сбирайтесь – завтрева со вторыми петухами и подъеду.

Назаров подъехал, как и обещал – ночь, будто только разыгралась: полыхает звёздами из края в край. Горячий рысак бил подковой звонкий снег, звякал удилами. Увидев Анну с дочерью на руках, укутанную в одеяло, председатель развернул в ходке дорожный тулуп:

- Спит?

Анна Агаркова всхлипнула:

- Горит вся. Не знаю уж, в памяти ли.

Егор укутал жену и дочь Назаровским тулупом, примостился сзади на сене.

- Что тут у тебя?

- А? Кабанчика завалил – куму везу. Н-но!

Рысак-трёхлетка легко взял с места.

Ходко шли. Заря полыхнула, притушив звёзды, когда Марково проехали – до Увелки рукой подать. Солнце выкатилось, месяц только потеснился, не желая уступать. Подъехали к больничным воротам.

- Ну, я к куму. Ты в райком-то когда?

Егор отмахнулся.

Назаров покачал головой – за всю дорогу девочка и не всхлипнула: жива ли?

После осмотра врачиха вышла в приёмный покой.