Клуб любителей исторической прозы

Конокрады

- На фронте.

- Хорошая школа. Но теперь слушай меня. Поднялись отцы наши в октябре семнадцатого не только капиталистов стереть с лица земли – в принципе это дело пустяшное по сравнению с построением коммунистического общества. А в обществе главный кто? Вот именно – Че-ло-век. Вот за этого человека теперь мы с тобой и ведём борьбу с этим же самым человеком за его душу, совесть и культуру. Капитализм – это не Форд с Ротшильдом, капитализм – это образ мыслей, Это сознание, это пережиток…. Гидра стоголовая, если хочешь, которая прёт во все щели, стоит только бдительность ослабить. Ну, раздашь ты полпуда на трудодень – думаешь, спасибо скажут? Нет. Завтра они потребуют по полтора.

- Если зерно есть, если выращен и собран хороший урожай – почему бы и не дать?

Пестряков усмехнулся и похлопал Агаркова по крутому плечу:

- Вот она твоя ошибочка, Егор Кузьмич, - одним днём живёшь. А завтра недород – град, засуха, саранча – чем селянина кормить будешь, где семена возьмёшь? В райком прибежишь. То-то и оно, что государство, партия не бросят в беде свой народ: на Урале беда – Кубань выручит, Украина. Широка страна наша родная.

Замолчали.

Пестряков улыбался, чувствуя полное превосходство над собеседником.

Егор хмурился - есть слабина в рассуждениях райкомовца, но нащупать её, раскрыть и опрокинуть все его доводы не хватало ума, опыта, ну и, эрудиции, наверное.

Среди ночи тревожно забарабанили в окно веранды.

- Ягор, Ягор. Беда, Вставай скореича. Коней покрали.

- А? Что? – Пестряков вскочил с кровати, путаясь в обрывках сна.

За стеклом маячила бородатая морда. В свете яркой луны оба с удивлением и беспокойством вглядывались друг в друга. Во дворе заходился цепной пес.

Агарков, натягивая кожушок на голые плечи, мимо веранды выскочил на крыльцо. Пестряков следом.

Шли улицей, залитой лунным светом, широко шагая, размахивая руками,  бригадир животноводов Ланских вещал:

-  У меня сердце томило: Митрич на дежурство пришёл с запашком – кабы не продолжил да не набрался. Лёг, уснул, проснулся – и не могу больше. Пойду, проверю. Оделся, пришёл – конюшня нараспашку, Митрича нигде… Лошадей тоже. Потом нашёл сторожа нашего – тюкнули его, связали – кулем лежит под забором. А лошадок увели…. Сволочи.

Картина была, как её нарисовал Ланских – только Митрич не лежал связанным под забором, а сидел на колоде у ворот конюшни и ласкал шишку во лбу. Был трезвее трезвого – с испугу, должно быть.

Искать животных в пустой конюшне смысла не было, но все вошли и осмотрелись в кромешной тьме, прислушиваясь к шорохам.

- Что будем делать, Егор Кузьмич?

Принимай решение председатель: твоё хозяйство – с тебя спрос.

- Пашка Мотылёв дома?

Каменский участковый Павел Мотылёв жил в Кабанке с матерью.

- А чёрт его знает, - Ланских почесал затылок.

- Узнай и ты.

- Побёг.

- Рассказывай, - Егор подступился к сторожу.

- Так это, - закряхтел, задёргался Митрич. – Подошли двое из темноты, говорят: «Конюшня заперта, дедок? А ключ есть? Покататься страсть хотим». Я вас, говорю, щас покатаю. Хвать ружо, а оно уж у их руках. Ну и, прикладом мне прям суды….

Сторож потрогал новоявленную деталь седовласой головы.

- Узнал кого?

- Ненашенские, Кузьмич, ни лицом, ни говором нездешние. Молодые, здоровушшие... Как не убили?