Клуб любителей исторической прозы

Пионеры

~~Пионеры~~

Раб, сознающий свое рабское положение и борющийся

против него, есть революционер. Раб, не сознающим

своего рабства и прозябающий в молчаливой,

бессознательной и бессловесной рабской жизни,

есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут,

когда он самодовольно описывает прелесть рабской

жизни и восторгается добрым и хорошим господином,

есть холоп, хам.

(В. Ленин)

Умирала Наталья Тимофеевна. После недельного поста в тело пришла необыкновенная лёгкость, а голода совсем не ощущалось.

- Мама, да поешь ты, - ворчала Аннушка. – Нельзя же так.

Была она на последнем месяце и ходила утицей по землянке.

- И пить совсем не хочется, - шелестели старческие губы. – Чистой на небеса уйду.

- А? Что? – Аннушка досадливо отмахнулась.

Во дворе грохнул ружейный выстрел. Трёхлетняя Люся, игравшая с куклами на земляном полу, подняла тёмноволосую головку. Аннушка не обратила внимания. Наталья Тимофеевна вздрогнула:

- Егорка упал.

- С чего ты взяла? – удивилась сноха. – Уток стреляет – болото-то рядом.

Вошёл Егор Кузьмич, пригибая голову в низких дверях, с подстреленным селезнем. Показал трофей дочери, отдал жене. Та тут же пристроилась у печи щипать.

- Что с картошкой-то тянешь – а как дожди пристигнут? Выходила, на горизонт смотрела – вроде как насовыват.

- Да что я, разорвусь – и на дому один, и в огороде.

- Ты лешку вскопай да иди, колотись, а я повыбираю.

- Егор, - позвала с кровати Наталья Тимофеевна. – Посиди со мной.

Егор Кузьмич оглянулся на мать, кинул взор на двери, потоптался в нерешительности.

- Посиди. Помираю.

- Ну, что ты, мама, - Агарков сел на табурет у изголовья, пригладил матери седые волосы. – Вот, погоди, дом дострою, переселимся, и встанешь ты на ноги и побежишь с внучкой наперегонки.

- Када ты его достроишь, меня уже не будет.

- Потерпи - должны до холодов перебраться.

- Ты, Егорушка, двужильный, - Наталья Тимофеевна легко, одними пальцами погладили мускулистую руку сына. – Весь в отца. Такой был Кузьма Василич – спорый, сильный, мастеровитый. Любую работу правил, никогда в помощь не звал. Сколь уж в земле лежит – не упомню. Теперь мне свиданью назначат….

- Ты, мама, как скажешь, - откликнулась у печи Аннушка. - Он погиб едва сорок перевалил, а тебе уж восьмой десяток – кака вы пара.

Наталья Тимофеевна обиженно поджала губы:

- Ты думаешь, там, на небесах, года не идут? Идут.

Анна Егоровна опустила с колен утку:

- Так это… Люся наша первая, должно быть, в школу пошла… небесную.

Она склонила голову к плечу, задумалась. Внимая её словам, примолкли все, углубились в память. Только маленькая Люся бубнила что-то, тихонько выговаривая своей тряпичной воспитаннице.

Наталья Тимофеевна опять погладила руку сына.

- Ты с Нюркой-то помирись, на похороны позовешь, и помирись – хватит вам собачиться: не чужие.

Егор промолчал, накрыв своей широкой ладонью материну иссохшую руку.

- Матрёне сообщи.

Сын покосился на неё и легонько покачал головой.

- Умерла Матрёна. Как Леночку схоронила, жить не захотела и уморила себя.

- А что с Ленкой случилось?

- Проглядели девку - от аборта померла.

- Таньку с Егором позови.

- Нету Таньки – в войну всем семейством угорели. Егор уж с другой живёт – поди, не откликнется.

- Федосья?

- Вряд ли. Не в уме она – совсем блажная. А Илья родни чурается – думаю, не приедут.