Клуб любителей исторической прозы

Последние короли Увелки

- Здрасьте, проходите, раздевайтесь, я на кухне готовлю, – и ушла.

Николай Фёдорович степенно шагнул в прихожую, поставил на трюмо портфель, снял «москвичку», разулся, глянул на себя в зеркало. Достал расчёску и пригладил редеющие, но лоснящиеся волосы. Подхватив подмышку портфель, прошел коридор и оказался на пороге гостиной.

За столом в центре комнаты сидели двое парней – невысокий белобрысый и брюнет-громила - без любопытства смотрели на него. Перед ними стояла початая бутылка водки и три стакана. Предчувствуя недоброе, Чугунов с беспокойством оглянулся. За его спиной в коридоре возник ещё один парень – откуда взялся? – и буравил его рысьим взглядом.

- Проходи, дорогой, - позвали из-за стола, - гостем будешь.

Машинально повинуясь, Николай Фёдорович прошествовал к столу и сел на предложенный стул. Парень из коридора вошёл следом, забрал у Чугунова портфель, извлёк на стол коньяк и шампанское, фиалки бросил обратно и вернул портфель владельцу.

Молодые люди были не из церемонных - коньяк разлили по стаканам, а перед начальником цеха поставили фужер с маслянисто-мутноватой жидкостью:

- Пей, любовничек, бес в ребро.

Николай Фёдорович понюхал и поставил на место - водкой не пахло.

- Отравить хотите?

- Пей – или перо в бок.

- Люся! – крикнул Чугунов. – Решетникова!

- Блин! Вот не подумали, - воскликнул белобрысый. – Куда труп-то девать?

- Я его на куски порву, - скрипнул зубами желтоглазый. – И бабкам на базар снесу.

Угрюмый детина хлопнул полстакана коньяку и почти дружески потрепал Чугунова по кисти:

- Пей, хуже не будет.

- Хотели ещё кастрировать, - объяснял белобрысый. – Но если слово дашь, девчонок больше не обижать – не тронем твои причиндалы.

У Чугунова от сердца отлегло - не отравят. Снова взял фужер, понюхал, пригубил.

- Не верю я ему, - сказал желтоглазый. – Дайте хоть одно яйцо на стуле каблуком раздавлю.

Чугунов поставил на стол пустой фужер.

- Лапушка, - похвалил детина. – Иди до хаты.

Николай Фёдорович, торопясь, шмыгнул в коридор, сунул ноги в бурки, а руки в рукава «москвички», нахлобучил шапку.

- Постой, мужик, одну вещь забыл, - две пары крепких рук схватили его у самой двери и просунули в рукава «москвички» какую-то палку. – Теперь иди. Покедова.

За ними захлопнулась дверь. Начальник механосборочного цеха Николай Фёдорович Чугунов остался один на лестничной площадке, распятый, как Иисус, палкой в собственной «москвичке». Портфель в одной руке перевешивал, подгоняя фигуру под славянский крест.

Николай Фёдорович несколько раз глубоко и медленно вздохнул, удивляясь, что ещё жив, один и почти свободный. Давила слюна, подступала тошнота от пережитого страха и выпитого пойла. С трудом протиснувшись в подъездную дверь, Чугунов ступил на тротуар и огляделся.

Но прежде, чем он успел окликнуть ближайшего прохожего, в животе его взбух вулкан и тут же опал – желудок очистился в брюки. Николай Фёдорович пробежал вперёд несколько шагов, ещё надеясь, что конфуза не было - показалось ему. Он даже оглянулся на то место, где стоял только что, - там и должно было всё остаться. Но не осталось.

- Помогите! – хотел крикнуть Чугунов, но лишь какой-то сип выдавил.

Он пошёл, осторожно ступая на широко расставленные ноги, неся в брюках нечаянный груз, словно хрупкий глиняный сосуд. На него оглядывались, от него шарахались. А живот с планомерной периодичностью вздувался вулканом и опадал, опорожняясь.