Клуб любителей исторической прозы

Ночь, кладбище, кошмары

На последнюю реплику старика он встрепенулся и меланхолично заметил:

- Единственное, что люди охотно делают, так это глупости.

Когда он начинал говорить, его бледное лицо становилось совсем белым, словно вырезанным из бумаги, а синие глаза темнели. Я подозревал в этом последствия специфики службы на атомной субмарине.

Мы с Лукичом разом уставились на него, ожидая объяснения. И он продолжил:

- Ты, Фёдор Лукич, наверное, и смерти боишься? А, должно, знаешь, что боятся помирать в срок только скупердяи-стяжатели, которым нажитое жалко оставлять. Ведь в Писании сказано: «Не собирайте себе сокровищ на Земле, но собирайте их на небесах».

Я знал, Солдат  в подпитии и не такое мог выдать. А Лукич так и разинул рот в изумлении. Ненадолго установилась тишина. Только Вовка Неволин не мог примириться с ускользающим от него общим вниманием.

- Придёт, Лукич, за тобой безносая и… как говорят истинные артисты – каскад под зад и три кульбита.

- Что-то вы рано, ребятки, о смерти заговорили, - осторожно высказался Фёдор Лукич.

- Будем жить, пока живётся, - подхватил Неволя. – Ибо жизнь прекрасна, а гонорея омерзительна.

Вовка ещё трепался о чём-то, пока не допёр, что Лукич и старуха его, как черти ладана, боятся рассказов про покойников и прочие страсти. Тут нашего приятеля понесло, а хозяева сарайчика сидели перед ним загипнотизированные своими страхами, как обезьянки перед удавом.

- … до сих пор по ночам кошмары мучают: трупы, стоны, кровь рекой…, - заканчивал Неволя очередную историю, критически осматривал слушателей и начинал новую. – А вот однажды в церкви брошенной я на спор ночевал….

Я помалкивал в сторонке и лузгал семечки, аккуратно сплёвывая шелуху в кулак. Делал вид, что всё происходящее меня не касается. Но нарастало раздражение на стариков и болтуна. Старикам пора бы закруглиться, а нам принять ещё по одной да на боковую - завтра рано вставать.

- Чего молчишь? – спросил меня Солдатов, облизнул языком губы и растянул их в улыбке. Улыбка получилась одновременно и добродушной и хитрой.

- А что можно добавить к этакой брехне?

- А не послать ли нам Неволю в дом к старикам сказки перед сном рассказывать?

- Этот вопрос стоит обкашлять.

- Надоели! – громко сказал Солдат и перестал улыбаться.

Все, кроме меня, вздрогнули и уставились на него.

- Надоели, говорю, Неволя, твои басни. Не пора ли переспать?

Старики охотно повскакали с мест и в двери, Неволя не отставал, досказывая что-то на ходу, играя голосом и гримасничая, вжившись в сюжет очередной своей истории.

Избавившись таким образом от болтуна и его невольных слушателей, Солдатов задремал, прикрыв глаза, а я огляделся. Несмотря на некоторый беспорядок, в сарайчике было даже уютно. На земляном полу настелены доски, три матраса на них, одеяла – отрядное имущество – тут же верстак Лукича, заменявший нам стол. Только серо было от табачного дыма, зато не слышно комаров.

Когда появился поскучневший Неволя, Солдат открыл глаза и улыбнулся:

- Куда пропал, капельмейстер?

Улыбка у него получилась хорошая – широкая, добрая. Улыбались не только губы, но и глаза, и бледневшие при разговоре щёки. Я так никогда не умел улыбаться. А жаль: улыбка человека – память о его детстве.

Неволин преобразился, разливая по кружкам заныканую от стариков водку, вновь болтал без умолку:

- Я деду говорю, будешь в наших палестинах, непременно заходи. Что водка, я тебя кое-чем покруче угощу - «поширяемся» всласть.