Клуб любителей исторической прозы

Убийство Стюры Гашиной

Таня рассказывала охотно, доверительно, как хорошему приятелю, с которым давно не виделась. Она шевелила плечами, отчего груди под кофтой раскатывались по витринному стеклу и стукались, как бильярдные шары.

- Второго муженька у меня в тюрьму упекли. Ждать я его не обещалась. Дочь ему, правда, родила, от первого-то – сын. Тут третий подвернулся. Чего тебе, говорю, Петенька, родить - сына или дочку? А ему захотелось чего-то среднего.

- Как это? – не понял я.

- Извращенец оказался. Таня, встань так, да повернись эдак. А ни так, ни эдак  детей не получается. Терпела я, сколько могла, а потом прогнала взашей. Одна теперь живу….

- С двумя детьми, - подсказал я.

- С тремя. Третий между прочим появился, - совсем развеселилась Таня, заливаясь смехом, от которого задрожали, забегали по витрине её прекрасные груди.

- А ты весёлая вдова, - любовался я ею откровенно.

- А чего? Квартира есть, харчей полный холодильник, тряпками шкафы забиты. Мужики вниманием не обходят. Взяла за правило - живи себе, пока рак на горе не свистнет. Горевать мне некогда, а задумчивых сама не люблю.

Тут я как раз задумался. А может, весь смысл жизни, все истины мира, вся философия толстых книг заключены в словах этой весёлой женщины с быстрым и озорным взглядом – живи, пока живётся и бери от жизни всё, что сумеешь.

- Я рыжих не люблю, - вдруг сообщила Таня, лаская взглядом мои смоляные кудри. – К белобрысым равнодушна….

- Понятно, - отрешённо отреагировал я на её признания.

- Мне брюнеты симпатичны.

- Ну да? – не поверил я и потерялся вслед за убегающей мыслью.

Темнолицый и светловолосый сосед мой слегка отшатнулся, будто для прыжка, или чтоб получше рассмотреть барменшу. Его взгляд, воспалённый ненавистью, впился ей прямо в душу.

Заметив это, я напрягся и подобрался весь, готовый пресечь любые его агрессивные действия. Чувствуя внутреннюю борьбу, происходящую в нём, гадал – с чего это он подхватился? Женоненавистник? Рогоносец? Я пригляделся к нему внимательнее.

Лет ему было больше сорока. Возможно, старили глубокие глазные впадины и лысый желтоватый лоб на половину головы. Сильное некогда тело утратило свою стать, и, казалось, ему хочется опереться на костыль. Скуластое лицо, обезображенное шрамами, прокаленное сельскими просторами, серело, как городской туман.

- Неправильно это, - процедил он сквозь зубы.

- Что неправильно? – повернулись мы к нему.

- Ад и Рай задуманы. Проще надо бы и справедливее. Честно живёшь – живи долго: заслужил. Сподличал – умри. Как только чаша терпения переполнилась грехами – тут и срок тебе.

- Интересно, - искренне подивился я, заглянув в его глаза.

Жёлтые белки его от курения ли, от плодовоягодных ли вин тускнели лежалой костью.

Сначала  подумал, что мужик этот из тех людей с низкой культурой, у которых реакция порой несоизмерима с поведением окружающих – за намёк они могут оскорбить, за пустяк – ударить. Но мысли высказывал интересные.

- А вы тут не шурупы.

- В смысле?

- Не шурупите ни хрена в любви - живёте одними инстинктами, да и то примитивными.

- Ну-ну, просвети, - подзадорил я.

А Таня обиженно поджала губы:

- Было бы кого любить.

И презрительным взглядом обвела зал.