Клуб любителей исторической прозы

Убийство Стюры Гашиной

- Усадите его, ну….

Державшие Панарина милиционеры прижали его к табуретке. Допрос возобновился.

Панарин отвечал монотонным речитативом, так и не уняв дрожь и панику в голосе. По мере того, как нервный срыв его проходил, он сникал, как побитая собака, в глазах у него появился страх, и от них расползся по всему лицу.

Закончив формальности, Логинов стал собирать бумаги со стола, а предоставленный самому себе Панарин, поднял голову и озирал свой дом, как незнакомое помещение.

- Увести, - сказал следователь.

Задержанный встал и сказал прежде, чем тронуться с места:

- Слышь, начальник, Христом Богом клянусь – не убивал. Мне и вышка не страшна – чёрт со мной: вся жизнь наперекосяк. Найди убийцу, найди эту суку, ибо век не будет покоя твоей совести.

Запоздалые слёзы, хлынувшие из глаз, сделали его почти незрячим. Он вертел головой, выгибал шею, чтобы отереть их о плечо, но безуспешно.

- Панарин, кончай концерт, – поморщился Логинов и повторил приказ. – Увести.

На дворе уже было утро, такое свежее и бодрящее, что следователю показалось, как кровь у него в жилах тоже будто запотрескивала. Куда девалась вчерашняя пурга? Курились избы дымами, бросая тень на искрящийся снег. За край неба зацепилась поздняя луна, как мысль, с опозданием пришедшая в голову.

Логинов заметил, как, идя по двору, Панарин слепо перешагнул темневшее из-под пороши пятно крови. Теперь, когда ясность была внесена, ему захотелось, чтоб убийца не только разглядел следы своего преступления, но и сам обезображенный труп любимой, как он утверждал, своей жены. Смог бы он тогда так отчаянно всё отрицать? Вряд ли….

8

Прошло пятнадцать лет.

Вторник, десятое сентября. Ярко светило солнце, и в свежий воздух, врывающийся в открытое окно, вплетались острые ароматы позднего лета.

- Вы выходите за ворота и, надеюсь, никогда больше не совершите противоправного поступка, никогда больше не вернётесь в эти стены, - говорил сидевший за столом капитан внутренних войск. – И если судьба в очередной раз ударит вас, пеняйте всё же на себя, а не на обстоятельства.

Стоявший перед ним Николай Панарин прочистил горло. Губы его покривились, изображая улыбку.

- Целая страна против меня, гражданин начальник, какие тут обстоятельства.

- Ничего ты не понял, Панарин, - сказал капитан и устало махнул рукой. – Можно сказать, зря сидел.

- Вот именно. Вот здесь вы абсолютно правы, - улыбка, наконец, удалась Панарину.

- Иди-иди, а то сейчас расплачусь….

Высокие ворота отворились, Панарин вышел, и ворота снова закрылись. Он был свободен. Виновный ли, безвинный – он заплатил сполна. И пусть в ногах противная слабость, пусть грудь сушит кашель недолеченного туберкулёза, он теперь на свободе, то есть, волен пойти куда угодно и делать, что захочет.

Из окон серой четырёхэтажки выглядывали заключённые, ждали – махнёт ли Панарин на прощание или нет. Он не оглянулся.

Два прапорщика курили на дорожке, искоса поглядывая на него. Николай прошёл мимо и даже взглядом не удостоил, чувствуя, как сверлят его спину две пары презрительных глаз.

- А ну-ка стой! – раздалось за спиной.