Клуб любителей исторической прозы

Убийство Стюры Гашиной

10

Давно уж за окнами стемнело. Давно уж Таня выпроводила за дверь последнего посетителя. Мы перешли в подсобку, а там появилась бутылочка водки, и пиво можно было пить бессчётно, наливая из-под крана, и закусывать сушёной рыбой с витрины.

Наконец Панарин закончил свой рассказ и замолчал, криво, одной щекой усмехнувшись. Обожженное лицо его разгорелось сухим румянцем, глаза были полны глухой тоски и слёз, обветренные губы схватывала дрожь.

- Вот сейчас выпил, - сказал он. – И не знаю, что со мной стало - и освежило, и обожгло.

- Брось, - не совсем впопад посоветовал я. – Береги душу бессмертную.

Я-то заметил, что он и прежде был «под мухой». Но не это раздражало, а то, как влажно блестели глядящие на него Танины глаза. Начал догадываться, на чьей стороне её симпатии, кто здесь – третий лишний.

- Экая ночь! – вздохнул я. – Как над всей твоей жизнью, Николай.

Все дружно посмотрели на окно. За запотевшим стеклом действительно властвовала беззвёздная ночь, затянула весь мир непогодной хмарью. Одинокий уличный фонарь трепали порывы ветра, хлестали снежно-дождевые струи.

Мы молчали, и в этой тишине вдруг громко всхлипнула Таня, а потом и разрыдалась, не стыдясь своих слёз. Мы с Николаем уткнулись в пиво - любые утешения здесь были явно неуместны. Проплакавшись, она стала, как все женщины в горе – тихой и сдержанной. На побледневшем лице её особенно выделялись припухлые губки да синие глаза.

- Ты не считай себя пропащим, - сказала она Панарину. – Настоящее золото и в грязи блестит.

Николая и самого, я заметил, душили слёзы, еле он их сдерживал. Он не знал, куда спрятать дрожащие руки. Вдруг лицо его как-то резко обдало смертельной бледностью. Панарин заметно напрягся, стоял несколько мгновений, не шевелясь, прислушиваясь к хрипам в груди. И разом лёгкие его и горло наполнились кашлем, и в них мало осталось места для воздуха – Николай задыхался.

Татьяна захлопотала вокруг него, попеременно предлагая пива, водки, холодной воды и кипятка. А меня от этого взрыва чахотки передёрнуло, и появилась обнадёживающая мысль - женское сердце на жалость мягкое, но у жизни свои законы. К чему Тане этот харкающий кровью зэк, когда рядом молодой и красивый верхнеобразованный интеллигент?

Таня, тем временем, усадила Панарина, даже в избытке чувств обвила рукой его шею. Он отстранил её от себя нежно, но твёрдо:

- В народе говорят - лучше умереть в поле, чем в бабьем подоле.

И это был великолепный тактический ход - ну, какая женщина смирится с мыслью, что её отвергли. Нет, это они привыкли отвергать, добившись внимания. Короче, Панарин бросил наживку, и Таня заглотила крючок по самые гланды.

Взглянув на неё, я понял, что ловить мне здесь нечего. В тревоге и хлопотах она преобразилась, стала ещё привлекательнее - губы источали нежность, а глаза светились лаской.

Уже поглядывая на дверь, спросил:

- У тебя, мой друг, с тех самых пор и женщин других не было?

Он уже прокашлялся, отёр рукавом слёзы и ответил, устало прикрыв глаза:

- Сердце не принимает - разве может, кто сравниться….

Каково? Последний гвоздь в гроб моих надежд. Теперь Тане изо всех сил захочется пролезть в его неприступное сердце. Внешне она уже успокоилась, но не смогла скрыть проявления душевного переживания – её тонкие пальцы без устали теребили кофточку на груди.

Вообщем, пора сворачиваться.

Бредя домой по лужам, сделал один грустный вывод: всё зависит от судьбы – что положено, то и будет. Но, вспомнив Панаринский взгляд - то тревожный и порывистый, то полный страдания и мольбы - поправился: и от таланта тоже. Женщин добиваться – это вам не статейки в газетку кропать, тут особые способности нужны, и верхнее образование вряд ли поможет.