Клуб любителей исторической прозы

Призрак заброшенного дома

- Погоди, - Волнухин сильными пальцами сжал его локоть. — Смотри, что это там?

Тарас проследил его взгляд и в траве под окном что-то желтое различил. Что же это такое, жёлтое? Вдвоем, поддерживаясь друг за друга, они подошли ближе. Это был мужской пиджак из желтой кожи с блестящими метал­лическими пуговицами - малопоношенный, почти новый, дорогой, из тех, что нынче в моде у молодежи. Лишь лоснился от влаги.

- Пожалуй, здесь действительно что-то произошло ночью, - раздумчиво сказал Волнухин.

Тараса больше всего поразил цвет пиджака. Он разом почувствовал, как слабеют его силы, и как тает его решимость искать, кого бы то ни было в этом доме.

- Бог с ним, Митрич, пойдем отсюда. Не нравится мне это место.

Постояв немного в раздумье, Волнухин поднял пиджак, встряхнул от росы. Пошарил в карманах - пусто.

- Нет, это не дело. Нет, это я все равно расследую, - твердо сказал он, взглянул на приятеля и увидел, что тот дрожит, как дрожат, когда не знают от холода ли, от страха.

Но утро-то было теплое.

- Мироныч! - позвал Волнухин. - Тебе что, плохо?

Согрин, дважды глубоко вздохнув, как можно спокойнее ответил:

- Нет, все в порядке....

- Ну, тогда для порядка давай заглянем в горницу и делу конец.

Тарас отрицательно покачал головой. Ему не хотелось разговаривать, ему было страшно, по-настоящему страш­но.

- Тарас, - Волнухин помолчал. — Ты когда-нибудь….

Он, казалось, смутился и, покривившись, закончил:

- Ладно, жди меня здесь.

Решительно запахнул на груди кургузый свой пиджа­чишко и зашагал в открытую дверь.

Тарас не насме­лился идти следом, но решился быть поближе. Ковыляя под окнами, он всматривался в полумрак и затхлость комнат. Пусто, страшно в заброшенном доме, зримо летает и сеется пыль. Кажется, что изо всех углов таращится чей-то дух, и нет ему выхода отсюда, будто прокля­тием они связаны.

Поодаль за дорогой визгливо взлаяла собака. Откуда-то сбоку вынырнул Волнухин.

- Фу ты! Думал, не дождусь, - сказал Тарас с явным облегчением и почувствовал, как сразу рассла­бился после продолжительного тревожного напряже­ния.

Волнухин остановился перед ним, устало сдвинул с потного лба кепку.

- Никого, - сказал он, а руки его мелко тряслись.

Тем временем утро незаметно перешло в день, и хотя солнце не показалось в небе, все же угадывалось, что путь от горизонта оно проделало немалый.

3

В тот день с самого утра Мария Агеева взялась за стирку и всё поглядывала на небо - дождичка бы, пыль прибить. Руки делают, а память тащит думы, как цепь из омута – звено за звеном, сперва ближние, потом глубже. От последнего к первому.

Николка, сын – кудряш, красавец, весельчак, голову мыльным пузырём по ветру пустил. Жизнь не жизнь, а так – сплошное балагурство. Как не урезонивает его мать, всё отговорки: «Мне купаться – мне и раздеваться». И вместо серьёзного разговора спину кажет.

Людмилка, школьница ещё, туда же, мать поучает: «Брось, мам, патоку по губам размазывать. Не уподобляйся дурной бабе при пожаре - чем попусту голосить, лучше воду носить. Пусть живет, как знает». В школе их так говорить учат что ли?

Эх, дети, дети, в кого же вы такие? В отца-покойничка, должно быть. Муженек у нее живой, веселый, оборотистый был. Он, как в селе говорили, мог достать снегу летом и взять у самого черта взаймы без отдачи. Харак­тер! Гони натуру в дверь, а она в окно. Нет, не в нее удались дети, не в нее. Себя Мария Афанасьевна счи­тала человеком серьезным и в делах житейских опытным.