Клуб любителей прозы в жанре "нон-фикшен"

О чем стонало Займище

С резким присвистом крыльев над плёсом летит стремительная чайка. Она едва не касается белой грудью воды, чётко отражается в ней, и чудится, будто летят две птицы. Схватив неосторожную рыбёшку, одна чайка резко взмывает вверх, а вторая, кажется, падает на дно.

Вдыхая от мокрых сетей острый запах рыбы и тины, мы плывём вдоль камышей. На коричневые бархатные махры его ложилась вечерняя роса, и они от этого потемнели. Стало прохладней.

- Какой воздух, а, - восхитился отец и спросил. – Сравнишь его с городским?

И сам ответил:

- В городе пыль и духота…

Отец, довольный уловом, разговорился.

- Пап, а на охоту меня возьмёшь? – подсуетился я.

- А как же! Осенью на уток, зимой на волков.

- На волков? – удивился я и не поверил. – На волков разве с ружьём ходят? На них винтовку надо или автомат.

- А голыми руками ещё не пробовал?

- Ты что ль ловил?

- Видел как. Маленький я был, а как сейчас помню. Повадился к нам на хутор волк ходить. Нынче у одних зарежет овцу, через пару дней у других. Прямо как на мирских харчах держать его подрядились. И видели мужики - здоровый такой, матёрый. Да-а, ходит и ходит, как зять к богатой тёще на блины. Пробовали подкараулить – чёрта с два!

- Вы бы собаками, - подсказал я.

- Прыткий какой! Собаки брешут, когда не надо, а когда нужно – их нет. Да и не боялся он собак, а ежели какая дура попадётся – только и житья ей. Да-а. Стали мужики почаще выбегать на улицу, поглядывать за ним. А он как - заберётся на крышу саманной стайки, пророет дыру и оттуда, сверху шасть,  прямо на овцу. Та - «мя-мя!», и дух из неё вон. Рванёт ей глотку, выпьет тёплую кровь, и был таков.

- Страшно, ей-бо, - пожаловался я.

Плыли обратно узким проходом, густой и тёмный камыш подступал вплотную.

- Дальше страшней пойдёт, - отец не спеша подгонял лодку шестом, и так же нетороплив был его рассказ. -  Как-то одна ночь морозна была - ажна стены трещали. Пошли мы с братом Фёдором – а он мне по возрасту в отцы годился – поглядеть, не объягнилась ли какая овца. Так, мол, и застынет ягнёнок. На овец взглянули – нет, всё чин-чинарём. И только собрались уходить, вдруг окно – на зады оно из хлева выходило, навоз в него выбрасывали – застило. Застило и опять посветлело. Да так раза три подряд. Что за чёрт? Фёдор тихонько меня за рукав – сам, чую я, дрожит – отвёл в угол и шепчет: «Волк». Тут и у меня затряслись поджилки. Ежели не брат, так заорал бы. Да-а. Притаился, стою в углу, дрожу. Вдруг опять застило окно, и так здорово, что даже овцы шарахнулись, чуть меня с ног не сшибли. Глянул – волосы на голове зашевелились. Вытащил волк кусок моха, что щель у окна закрывал, сунул туда хвост и хлещет по стеклу, и вот хлещет. Подловчился тут Фёдор, тихонько вдоль стенки пробрался и хвать волка обеими руками за хвост. Схватил да как закричит: «Егорка, мужиков зови!». Прибежали мужики. Фёдор навстречу идёт - в руках волчья шуба. А от окошка по огороду следы. «Голышом-то по морозу далеко не уйдёт», - судачат мужики и вдогон. И что же?  У самого забора лежит он врастяжку, в чём мать родила. Стало быть, без шкуры околел на морозе.

- Сдох? – удивился я.

- Окочурился.

- Как же это он?

- А ты попробуй голышом на морозе. Мороз-то был…

Подумав немного, я усомнился.

- А ты, пап, не врёшь?