Клуб плохих детей.

Глава 1. Скандал.

Вероника.

В ту ночь я впервые поняла, что у тишины есть вес. Она давила на плечи сильнее отцовской ладони, когда он ставил меня рядом с собой перед камерами. Сильнее бриллиантового колье на шее матери. Сильнее всех правил, которые в нашем доме называли воспитанием.

Не перебивай. Не спорь. Не задавай вопросов, если ответ может испортить вечер.

Приём проходил в особняке на старой набережной – в доме, где даже стены казались не построенными, а унаследованными. Мраморная лестница, золочёные перила, зеркала в человеческий рост. В них гости отражались так, будто каждый пришёл не на благотворительный вечер, а на собственные похороны: строгие костюмы, тёмные платья, улыбки с идеально выверенной скорбью.

Официально это был закрытый приём фонда «Чистое будущее». Отец любил такие названия. Они хорошо смотрелись на новостных сайтах и в биографиях: судья Артём Волков, меценат, член попечительского совета, человек безупречной репутации.

Я знала эту фразу наизусть. Её повторяли слишком часто, чтобы она была правдой.

– Ника, спину ровнее, – тихо сказала мать, не поворачивая головы.

Она улыбалась кому-то через зал, но видела всё. Всегда.

Я выпрямилась и сделала глоток шампанского. Оно было кислым, сухим и почему-то пахло металлом. Или мне так казалось потом, когда я пыталась вспомнить каждую деталь той ночи.

– Тебе не стоит пить, – заметил отец.

– Мне уже девятнадцать.

– Тебе всё равно не стоит.

Он сказал это негромко, почти ласково. С той самой интонацией, которую использовал в суде, когда объяснял обвиняемому, почему у того больше нет будущего.

Я поставила бокал на поднос проходившего официанта.

– Конечно.

Отец одобрительно кивнул. Для чужих мы были идеальной семьёй: строгий, но заботливый отец; холодновато-красивая мать; дочь, которую все называли «перспективной», хотя никто не спрашивал, какие у неё самой планы.

В тот вечер мне полагалось стоять рядом, улыбаться нужным людям и не замечать, как отец исчезает из зала каждые двадцать минут.

Сначала я действительно не замечала. Потом увидела мужчину. Он стоял у дальнего выхода, наполовину скрытый тяжёлой бархатной портьерой. Не из тех, кого приглашали на такие приёмы. Слишком простой костюм. Слишком нервные руки. Слишком внимательный взгляд, которым он следил не за залом, а только за моим отцом.

Когда отец повернулся к нему, его лицо не изменилось. Но я знала отца слишком хорошо. У него дёрнулась скула.

Мужчина коротко кивнул. Отец поставил бокал на столик и извинился перед сенатором, с которым разговаривал. Через секунду он уже шёл к боковой двери. Не спеша. Так ходят люди, которым принадлежит не только помещение, но и чужое время.

Я не собиралась идти за ним. Правда.

Я просто устала от улыбок, от запаха дорогих духов, от материнского шёпота: «Не хмурься», «Не скрещивай руки», «Поздоровайся с Виктором Павловичем, он помнит тебя маленькой». Я хотела на минуту выйти на воздух. Или хотя бы в коридор, где никто не будет оценивать, насколько удачно я изображаю благодарную дочь.

Поэтому я пошла к той же двери.

В коридоре было темнее. Музыка из зала звучала приглушённо, будто кто-то накрыл её ладонью. На стенах висели портреты людей с одинаково мёртвыми глазами. Светильники горели вполнакала, и в их жёлтом свете красная дорожка под ногами казалась почти чёрной.

Голоса я услышала сразу.

– Ты обещал, – сказал незнакомец.

Голос был низкий, хриплый. В нём дрожала не просьба – злость.

Я остановилась за поворотом, рядом с приоткрытой дверью в служебный проход. Наверное, можно было уйти. Наверное, нормальный человек ушёл бы. Но я всю жизнь жила в доме, где за каждым закрытым разговором пряталось что-то очень важное.

И впервые дверь оказалась недостаточно закрытой.

– Я обещал рассмотреть материалы, – спокойно ответил отец. – Не больше.

– Не ври мне, Волков. Ты забрал документы. Сказал, что всё решишь.

– Я многое говорю людям, которые не умеют держать себя в руках.

Пауза.

Я слышала собственное дыхание. Слишком громкое, предательское. Прижалась спиной к стене и заглянула в узкую щель между дверью и косяком.

Они стояли в небольшой комнате с книжными шкафами. Кабинет хозяина особняка, наверное. Отец – у письменного стола, собранный, прямой, без единой складки на лице. Мужчина – напротив, взъерошенный, с покрасневшими глазами. В руке он сжимал тонкую папку.

– Там имена, – сказал он. – Схемы. Переводы. Ты думал, я не сделал копии?

Отец посмотрел на него так, как смотрел на свидетелей, которые внезапно начинали говорить слишком много.

– Ты устал, Илья.

Имя зацепилось в памяти.

Илья.

– Я не устал. Я испугался, – мужчина нервно усмехнулся. – А ты знаешь, что делают испуганные люди? Они пытаются выжить.

Отец медленно снял очки и положил их на стол. Я никогда не видела его таким. Без очков он казался не моложе, а опаснее. Будто снял не предмет, а последнюю вежливую часть себя.

– Ты пришёл на закрытый приём, полный камер, охраны и людей, которые не любят сюрпризы, чтобы угрожать мне копиями?

– Я пришёл сказать, что, если со мной что-то случится, всё уйдет в сеть.

Отец молчал. И от этого молчания у меня похолодели пальцы.

– Слышишь? – Илья шагнул ближе. – Я больше не буду крайним. Ты судья, да? Ты закон? Тогда посмотрим, сколько ты стоишь без мантии.

Он бросил папку на стол. Листы веером разлетелись по полированной поверхности. Я успела увидеть печати, таблицы, какие-то фамилии. И ещё символ – чёрная корона в углу одного из листов. Маленькая, почти незаметная. Слишком аккуратная, чтобы быть случайной.

Отец посмотрел на бумаги. Потом на Илью.

– Последний раз предлагаю тебе уйти.

– Или что?

Вопрос прозвучал слишком громко. Я вздрогнула. Отец вдруг поднял взгляд точно в сторону двери.

Я отпрянула, ударившись плечом о стену. Боль вспыхнула мгновенно, но я зажала рот рукой и не издала ни звука.