Клубничный хаос в 6 утра

Пролог: В шесть утра

«Золотой рыцарь и инди-поп на кассете»

Юпитер висел в проёме кухонного окна, как забытый кем-то тусклый фонарь. Чайник тихо закипал, набирая силу для финального, самого громкого всхлипа. Митя стоял у столешницы и смотрел на горбушку белого хлеба, понимая, что в мире есть вещи куда более сложные, чем выбор между джемом и просто маслом.

Тишина в шесть утра — особенная. Она не пустая, как в три часа ночи, и не напряжённая, как в полдень. Она густая, слоистая, как хороший заварной крем. В ней слышно, как оседает пыль на книгах и как мысли, которые ты прятал весь день, выползают из своих нор.

Он выбрал клубничное повидло. Оно было почти доедено, и чтобы наскрести на тост, банку пришлось наклонить почти горизонтально. В этом жесте было что-то отчаянное и в то же время очень правильное.

— Тяжко, — раздался голос за спиной. Хриплый, сонный, даже не голос, а так, тень голоса.

Митя обернулся. Она стояла в дверях кухни, кутаясь в свой любимый свитер с дурацким барашком на груди. Барашек, кстати, был вышит серебряной нитью, и в утренних сумерках казался маленьким призраком. Её волосы, которые Митя мысленно называл «цвета клубничного хаоса», торчали в разные стороны, и больше всего она сейчас напоминала одуванчик, готовый разлететься от малейшего дуновения.

Алиса.

Она подошла к столу и, не спрашивая, отхлебнула прямо из его кружки. Nesquik в кефире. Её изобретение. На вкус — как студенческое общежитие, если бы его можно было выпить.

— Почему ты не спишь? — спросил Митя, хотя ответ знал. Ответ всегда был одним и тем же.

— Мир слишком громкий, даже когда молчит, — пробормотала она, усаживаясь на подоконник. Её голые колени, из которых, казалось, вечно торчала какая-то зелень или царапины, поджались к груди. Свитер натянулся. — Ты смотрел на Юпитер?

— Смотрел.

— Он сегодня какой-то ненастоящий. Как будто его нарисовали мелком на чёрном картоне.

Митя подал ей тост. Она взяла его двумя пальцами, аккуратно, как бабочку, и надкусила. Крошка повидла осталась в уголке губ. Он не стал её стирать. Это было частью ритуала.

В такие моменты — с Юпитером в окне, с шипением чайника и вкусом кисло-сладкого хлеба — Митя чувствовал странное спокойствие. Оно было сродни той тишине, что наступает в эпицентре урагана. Он знал, что у Алисы внутри бушует шторм. Знал, что её «тяжко» вмещает в себя целую вселенную невысказанных тревог, ожогов и сломанных крыльев. Но здесь и сейчас, в этом магическом безвременье шести утра, она была просто девушкой, которая ест тост и смотрит на планету-гиганта.

— Как думаешь, — вдруг спросила она, повернувшись к нему, и в её глазах, ещё секунду назад сонных, мелькнул тот самый опасный огонёк, искра с Юпитера, — повидло может быть храбрым?

Митя не успел ответить. Да она и не ждала ответа. Она спрыгнула с подоконника и, оставив недоеденный тост на столе, вышла в коридор, где уже через секунду послышалась возня и шуршание. Она что-то искала.

Митя стоял и слушал, как его сердце меняет ритм. Тахикардия или любовь? Тогда он ещё не знал, что это одно и то же.

Это было их лето. Лето, которое началось с разбитых коленей, а закончилось золотыми доспехами. И всё это было по-настоящему, даже если ни один нормальный человек в это не поверит.