Клятва на мизинчиках

****

Сегодня я спонтанно взяла отгул.

Собралась, приехала на работу. Пока шла от остановки до офиса, осознала, что хочу продолжить прогулку. Написала заявление, сослалась на личные обстоятельства и, здороваясь-прощаясь с коллегами, в прямом смысле выбежала на улицу.

Мы же с вами совсем-совсем честно, поэтому вот: я вдруг почувствовала, что весна меня зовёт.

Бред?

Нет. Я иду куда глаза глядят и с каждым шагом отчётливо понимаю, что намеренно сама отказала себе в столь многом, что становится страшно до жути. Я запретила себе радоваться.

Нельзя петь в душе.

Нельзя смеяться в голос.

Не пить кофе из огромных чайных кружек.

Ни разу не надеть красные резиновые сапоги ни весной, ни осенью, чтобы не выделяться и не привлекать внимания.

Он говорил, дело не во мне, а в том, что это он хотел проверить, не упускает ли другие возможности. А я хорошая.

И такую хорошую меня оказалось легко бросить.

Печально, что в итоге меня бросил не только он. Получаю, как обухом по голове: я сама себя бросила. Превратилась в неприметную тень той себя хорошей. Ведь меня никто не заставлял. Я сделала такой выбор сама.

Прохожу мимо детского сада. У калитки перед плачущим мальчиком на корточках сидит женщина. Приклеивает ему на поцарапанную коленку пластырь и приговаривает: «Всё, успокаивайся, уже не больно». Малыш заливается ещё более громким плачем.

Меня словно прошибает насквозь молнией. Озарение, блин, за озарением. Я останавливаюсь. Копаюсь в сумке и выуживаю из неё несколько сосачек-барбарисок. Протягиваю ребёнку на раскрытой ладони:

— Выбирай.

Он шмыгает носом, но с любопытством разглядывает внезапное угощение. Его мать шепчет: «Бери любую, они же все одинаковые. Не задерживай добрую тётю». Мне хочется на неё шикнуть, но я просто смотрю в лицо мальчишки и жду.

Они разные. У одной почти развернулся фантик. Вторая значительно толще двух других. А третья весёлая. Иначе не скажешь — она именно весёлая.

Он выбирает третью и улыбается. Я улыбаюсь в ответ и говорю:

— Теперь покажи, которая для мамы, а какая останется мне.

Он уверенно тычет пальчиком в растрёпанную для матери, щедро оставляя мне толстушку.

— Сильно больно? — киваю на его ножки.

Он мотает головёнкой, разворачивая конфету.

— Нет, уже несильно.

Я машу «пока-пока» на его «спасибо» и тоже закидываю в рот леденец.

Моя боль и её длительность тоже кому-то кажутся надуманными, незначительными, которые давно можно перешагнуть, забыть и пережить.

Кому-то, но не мне.

Я в детстве постоянно разбивала колени, но никогда из-за них не плакала, как этот мальчик. Мне не было настолько больно. Вообще, у меня высоченной порог физической боли. Мне небольно ставить уколы или лечить зубы, если там совсем всё не запущено. Я могу не заметить, что стукнулась об угол стола и крайне редко принимаю обезболки от головы или живота. Зато в душевном плане болевой порог на самых низких минималках.

У каждого своя боль. Называется одинаково, но разная, как эти барбариски. Никто, кроме самого человека, не может сказать, что ему не больно. Только спросить: больно или уже лучше?