Клятва полуночи Том 1

Сладкая ложь I

...

Рано или поздно, пташка потеряет свои крылья.

Рассвет сочился сквозь щели в ставнях, серый и холодный, как дыхание могилы. Я сидела, сжавшись в комок у двери, обнимая колени, всё ещё дрожа от ночного кошмара, въевшегося в кожу, как кровь в трещины пола. Мои ногти, обломанные и кровоточащие, впивались в ладони, но боль была единственным, что напоминало, что я ещё жива. Тишина за дверью была неестественной, как затишье перед бурей, и каждый шорох — скрип половицы, далёкий вздох ветра — заставлял моё сердце сжиматься от первобытного страха.

Я не спала. Не могла. Глаза оборотня, пылающие янтарём, его каштановая шерсть с золотистым отливом всё ещё стояли перед глазами. Сайрус, его холодные пальцы, его голос, ядовитый и сладкий, как прокисший мёд, терзали разум. И Вальтерион… его рык, его защита, его нечеловеческие глаза. Эверия. Её имя резало, как нож, каждый раз, когда я пыталась понять, что она знала, почему бежала. Мой разум был паутиной, разорванной в клочья, и я не могла найти ни одной нити, чтобы связать воедино этот кошмар.

Стук в дверь — резкий, но мягкий, как будто кто-то боялся нарушить тишину, — вырвал меня из оцепенения. Я вздрогнула, вжимаясь спиной в холодное дерево, сердце снова заколотилось, как барабан казни. Стук повторился, и за ним последовал голос — нежный, мелодичный, как звон хрусталя, но с лёгкой дрожью, выдающей беспокойство.

— Эверия? Ты там? Это Лирис.

Лирис. Её имя было как луч света в этом мраке, но тут же потух, когда я вспомнила, что она ничего не знает. Не знает о бойне, о тенях, о Сайрусе и его голодной улыбке, о Вальтерионе и его звериной ярости, об оборотне, чьи глаза до сих пор жгли меня изнутри. Она была невинной, слепой к ужасу этого дома, и от этого её голос казался ещё более хрупким, почти нереальным.

— Эверия, пожалуйста, открой. Ты в порядке? — в её тоне сквозила тревога, но она была мягкой, лишённой того ужаса, что сковывал меня. Она не знала. И я не знала, как ей сказать. И нужно ли вообще…

Я медленно поднялась, ноги дрожали, как у новорождённого оленя, а пальцы, всё ещё липкие от крови и грязи, цеплялись за засов. Мои лёгкие горели от рваного дыхания, и я замешкалась, прислушиваясь к тишине за дверью. Что, если это не Лирис? Что, если это Сайрус, его голос, замаскированный под её нежность? Или дом, этот живой, дышащий кошмар, играет со мной, как с марионеткой?

— Эверия? — голос Лирис стал настойчивее, и я услышала лёгкий скрип её шагов за дверью. — Я волнуюсь. Ты не спустилась к завтраку. Пожалуйста, открой.

Я сглотнула, горло пересохло, как пустыня. Мои пальцы, дрожа, потянули засов, и он поддался с тяжёлым скрежетом, от которого моё сердце сжалось. Дверь приоткрылась, и я увидела её — Лирис, её светлые волосы, как ореол, в тусклом свете коридора, её глаза, большие и ясные, полные тревоги, но не того ужаса, что пожирал меня. Она была одета в простое платье, бледно-голубое, как утреннее небо, и выглядела такой… нормальной. Как будто этот дом не был склепом, пропитанным кровью.

— Ох, Эверия, — выдохнула она, шагнув ко мне, её руки потянулись к моим, но замерли, когда она увидела мои обломанные ногти, грязь на коже, пятна крови на платье. — Что с тобой? Что случилось?

Я открыла рот, но слова застряли, как кости в горле. Как рассказать ей о бойне? О телах, сваленных, как мешки, о липком полу, о тени, что тянула меня назад? О Сайрусе? Я смотрела на неё, и её невинность была ножом, вонзившимся в моё сердце. Она не знала. И я не могла её защитить, если расскажу. Или… могла?

— Ничего, — солгала я, мой голос был хриплым, чужим. — Просто… упала. В темноте. Коридоры… они путаные.

Лирис нахмурилась, её взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, и я поняла, что она не верит. Но она не стала настаивать. Вместо этого она шагнула ближе, её пальцы мягко коснулись моего плеча, и это прикосновение, тёплое, человеческое, чуть не сломало меня. Я хотела закричать, рассказать ей всё, умолять бежать, но страх — тот самый первобытный страх, что въелся в мои кости, — сковал язык.

— Ты дрожишь, — тихо сказала Лирис, её голос был как колыбельная, но в этом доме даже доброта звучала как ловушка. — Пойдём, я помогу тебе привести себя в порядок.

Она взяла меня под руку, её прикосновение было твёрдым, но нежным, и повела в маленькую ванную комнату, примыкавшую к моей спальне. Комната была скромной — медный таз для умыванья, кувшин с водой, узкое зеркало над ним, — но в тусклом свете утра она казалась укрытием от ночи. Лирис налила воду в таз, её движения были быстрыми, уверенными, и пар поднялся, смягчая холод воздуха.

— Садись, — сказала она, пододвигая стул, и я послушно села, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она смочила ткань в воде, тёплой от нагретого кувшина, и осторожно провела по моему лицу, смывая слёзы и грязь. Её пальцы были лёгкими, как прикосновение ветра, и на миг я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом простом акте заботы. Но мысли не отпускали — Сайрус, его холодные пальцы на моей шее, его голос, обещавший правду за цену, которую я не хотела платить.

— Лучше? — спросила Лирис, её голос был тихим, почти шёпотом, и я кивнула, хотя это было ложью. Она налила воду в ванну, её золотистые волосы падали на плечо, пока она наклонялась, и пар заполнил комнату, смягчая контуры, но не прогоняя холод внутри меня.

— Разденься, — сказала она мягко, и я, дрожа, скинула ночнушку, чувствуя, как воздух обжигает кожу, покрытую мурашками. Лирис помогла мне войти в ванну, вода была тёплой, почти горячей, и я погрузилась в неё, чувствуя, как она обволакивает тело, смывая кровь и грязь, но не ужас. Её руки, мыльные и нежные, скользнули по моим плечам, смывая следы ночи, но каждое касание напоминало о пальцах Сайруса — холодных, властных.

Я сидела, глядя сквозь мутную воду на свои ладони, дрожащие, с обломанными ногтями, покрытыми запёкшейся кровью. Вода колыхалась, отражая тусклый свет свечи, и в её движении я видела тени — те самые, что тянули меня назад в ту комнату, в ту бойню. Мой разум цеплялся за образ Сайруса, его слова, как яд, растекались по венам: «Ты хочешь правды? Я знаю её всю. Цена всего одна — твоя честность.» Сделка. Его сделка. Она была ловушкой, я знала это, но правда об Эверии — о том, куда она исчезла, во что превратилась — была единственным, что держало меня здесь, в этом проклятом доме. Без этой правды я была ничем, тенью, как те, что шевелились за стенами. Но принять его предложение… это значило отдать себя, свою душу, стать игрушкой в его руках. Его холодные пальцы, его голодный взгляд — я чувствовала их даже сейчас, в тепле ванны, как клеймо на коже.