Ключ из лимонной цедры

ГЛАВА 4. СОН В РУКУ ИЛИ КУРНИК С ФОТОГРАФИЯМИ

Если бы кто-то спросил меня в тот момент, что тяжелее, килограммовая гиря или собственное сердце, я бы, не задумываясь, выбрала второй вариант. Оно у меня колотилось где-то в районе горла, пытаясь выпрыгнуть наружу и ускакать прочь от этого проклятого подъезда, от запаха хлорки и от той леденящей пустоты, что осталась в квартире на пятом этаже. На улице царила июньская ночь, теплая, душистая, почти наглая в своем спокойствии. И мы стояли в этой ночи, словно четыре ошалевшие мухи, прихлопнутые свернутой газетой.

– Все, – Марк выдохнул струйку дыма. – Отбой, семь часов на сон, два на дорогу и умывание, чтобы предстать перед Савельевым во всей красе. Подозреваю, он любит красоту выспавшуюся и без тени истерики в глазах.

Он говорил это, глядя на Соню, мою одноклассницу и лучшую подругу с тех самых пор, как мы в третьем классе вместе измазали клеем всю парту, пытаясь сделать аппликацию «Космос». Ее волосы сегодня напоминали не то выгоревшую на солнце сирень, не то испуганного ежа, а маникюр – взорвавшуюся бочку конфетти. В своем ярко-розовом кардигане поверх фиолетовой юбки-пачки она выглядела так, будто ее вынесли из-под обломков карнавального фургона – пестро, броско и безнадежно грустно.

– Спать? – Она фыркнула, и это прозвучало так нелепо и трогательно, что у меня к горлу снова подкатил комок. – Марк, ты с ума сошел? Я сейчас, если закрою глаза, буду видеть только Илью… и тот табурет.

Артем, до этого молчавший, качнулся на своих длинных ногах и осторожно, будто боясь спугнуть, придвинулся к ней ближе. Его очки все так же криво сидели на носу, а свежий синяк под глазом цвел малиново-лиловым цветом, идеально сочетаясь с сониным нарядом.

– Знаешь, что мне в детстве говорил отец, когда я не мог заснуть после страшного фильма? – произнес он своим тихим, немного хриплым голосом. – «Артем, главное – лечь горизонтально и закрыть глаза. Организм – не дурак, он сам разберется, что ему нужно: сон или паника». В девяти случаях из десяти срабатывало. Если же нет, он читал мне вслух рецепт паштета из зайца по-эльзасски и к третьей строчке я всегда отключался.

Соня посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде слабой искорки – не смеха, но хотя бы легкой улыбки.

– Если ты начнешь читать мне рецепт… я, пожалуй, поставлю тебе второй фингал, – пробормотала она, но плечи ее чуть расслабились.

Марк затоптал окурок с таким звуком, будто объявлял о закрытии заседания. Сорок минут на его «Вольво», и мы с Соней высаживались в знакомом с детства дворе.

Квартира встретила меня тишиной и бардаком. Цезарь, мой рыжий британец и негласный директор по безопасности «Бука и Пряника», ночевал сегодня в кафе, и без его неодобрительного взгляда было как-то пусто. Душ не помог, я ворочалась в постели, и в голове кружились обрывки дня: синяк Артема, пустые глаза Ильи, ледяной голос по телефону, фотография толстого человека с влажными губами… А где-то в глубине, под всеми этими слоями ужаса, тихонько теплилась одна мысль: Марк вернулся.

Прямо перед рассветом сон все-таки накрыл меня тяжелой, ватной волной. Мне приснилось, что я пеку огромный курник, используя вместо начинки фотографии со свадьбы Матвеева.

Утро встретило нас хмурым небом и свинцовой тяжестью в конечностях. Кабинет подполковника Савельева в девять утра пах растворимым кофе, чернилами и пессимизмом. Мы вчетвером сидели на жестких стульях, чувствуя себя школьниками, вызванными к директору. Допрос был долгим, нудным и унизительным. Савельев, похожий на разбуженного посреди спячки медведя, неистовствовал, тряс указательным пальцем, а в финале по традиции заявил: «Делом занимается полиция! Вы – свидетели! Забудьте фамилию Вольского, не лезьте, не высовывайтесь, а то хуже будет! Вам все ясно?» Мы пробормотали что-то вроде согласия, и нас выпроводили.

Мы вышли из здания полиции, и яркое солнце ударило в глаза, словно пытаясь стереть ночные кошмары.

– Ну что, – выдохнула Соня. – Сидим дома и не дергаемся, пока нас не придут убивать. Просто замечательная перспектива.

– Он в чем-то прав, – сказал Артем. – Прижать Вольского нашими догадками невозможно, это факт.

– Значит, мы в тупике, – констатировала Соня упавшим голосом.

– Тупик – это отсутствие выхода, – возразил Марк – А у нас он есть, даже два.

– И какой же? – недоверчиво хмыкнула я.

– Работаем с тем, что имеем. Первое: в ноутбуке Сони хранятся фотографии со свадьбы Матвеева. Второе: мы не знаем, где Илья хранил рабочие файлы, однако Соня упоминала, что он расстался с девушкой около года назад. Так?

Соня кивнула.

– Да, Катя Семина, дизайнер. Они встречались несколько лет, жили вместе. Расстались тяжело, но без громких скандалов.

– Если они были близки, и если Илья хоть немного ей доверял, – медленно проговорил Марк, – она могла знать о его привычках. Где и как он хранил архивы, пользовался ли облачными сервисами, имел ли привычку делать резервные копии.

– Ты хочешь, чтобы мы… поговорили с ней? – спросила Соня, и в ее голосе прозвучала тревога. – Но она же… она может ничего не знать или не захотеть говорить. Или, что хуже, уже поговорить с кем-то другим.

– Мы не будем на нее давить, а вежливо спросим, – сказал Марк. – Как коллеги, обеспокоенные судьбой общего знакомого. Нам необходимо понять, остался ли цифровой след, который мы сможем передать следствию.