Ключ из лимонной цедры

ГЛАВА 8. ЯБЛОЧНЫЙ КРАМБЛ ПОД ЦИФРОВОЙ КРОШКОЙ

На следующее утро в «Буке и Прянике» царила привычная уютная атмосфера: пахло свежемолотыми зернами арабики и подрумянивающимся в духовке слоеным пирогом, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражное окно, рассыпали по дубовым столешницам беззаботные блики. Моя юная помощница Лена с душой тибетского монаха ритмичными движениями вымешивала на мраморной столешнице тесто для песочного печенья. Цезарь, восседая на своей лежанке у электрического камина, вел утреннее наблюдение за миром двуногих, поправляя шерсть лапой с видом верховного жреца, ожидающего подношений.

Я с радостью влилась в этот идиллический хаос, на автомате выполняя привычные действия: проверила температуру холодильника для дрожжевого теста, расфасовала по красивым баночкам только что приготовленный Леной лимонный курд, расставила на витрине вчерашние, но все еще безупречные эклеры и тарталетки. Однако в голове беспрестанно крутился один-единственный навязчивый образ пустого аккаунта Ильи.

Вопрос о том, почему я до сих пор не рассказала об этом друзьям, лежал на моей совести тяжелым, липким комом. Расскажи я обо всем Марку, и его холодный, аналитический ум немедленно кинется вычислять векторы угрозы, IP-адреса, возможные утечки, подвергая себя новой опасности. Расскажи я Соне, и ее и без того расшатанные нервы могли бы не выдержать. Но была и третья, самая важная причина: а что, если это сделала бывшая девушка Ильи? Катя Семина, раздавленная чувством вины и страха, могла решить, что если цифровой архив стал причиной смерти Ильи, его следует уничтожить, чтобы обезопасить себя. С чего я вообще подумала, что аккаунт удалил Вольский, ведь в фотографиях Ильи никакого компромата не обнаружилось. Самым логичным вариантом была Катя, и это осознание осколком резало изнутри.

Съемка для глянцевого журнала на тему «Осенние радости» проходила в каком-то сюрреалистичном вакууме. Фотостудия на окраине Москвы была залита ровным, бездушным светом софтбоксов. Я выстраивала кадры с грушевым тарт Татеном, где карамель должна была стекать с ложки идеальной янтарной нитью, направляла отражатель, чтобы тень от веточки розмарина легла живописно, посыпала корицей яблочный крамбл с таким видом, будто совершаю священнодействие. Фотограф, смешливая рыжеволосая Оля с лицом, усыпанным веснушками, то и дело одергивала меня: «Алиса, ты где? Кажется, твой пирог здесь, а ты сама где-то на Мальдивах». Я отшучивалась про кота, который ночью устроил гонки за призрачной мышью и не дал мне выспаться, но ловила себя на том, что смотрю не на композицию в видоискателе, а куда-то сквозь нее. Перед глазами вставала не карамельная нить, а надпись «На Диске пока нет файлов» и лицо Кати, искаженное страхом и решимостью нажать кнопку «Удалить все».

К концу съемки «осколок» внутри окончательно измотал меня. Я было решила позвонить Кате, но вовремя осознала, что по телефону она могла соврать, или, что вероятнее, просто не взять трубку. Мне необходимо было убедиться, что аккаунт удалила она. Застать Катю врасплох, увидеть ее реакцию и понять, виновата ли она в цифровом убийстве своего парня, или же за этим стоит всемогущий Вольский.

Закончив съемку, я села в свой старенький «Опель», который завелся с третьей попытки, и поехала к Кате. Дорога до нового жилого комплекса, где она жила, заняла всего полчаса. Я подождала, пока молодая женщина с ребенком открыли дверь в подъезд, и проскользнула за ними.

Дверь в квартиру оказалась слегка приоткрыта, и мое сердце, и без того колотившееся где-то в районе живота, окончательно провалилось в пятки. Тишина за дверью казалась густой, тяжелой, насыщенной, нарушало ее лишь легкое, едва уловимое журчание, напоминающее не до конца закрытый кран.

– Катя? – мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в пустой прихожей. – Это Алиса Брусникина, можно войти?

Ответа не последовало, и я прошла дальше. В гостиной царил все тот же творческий хаос: скетчи на мольберте, разбросанные ткани, чашка с недопитым кофе. Звук журчания здесь был громче, и я пошла на него.

Подойдя к двери ванной комнаты, я медленно ее открыла.

Катя лежала в воде, окрашенной в грязновато-розовый, ржавый цвет, все в той же мешковатой футболке с логотипом рок-группы, что и вчера. Ее руки безвольно раскинулись по акриловым краям ванны ладонями вверх, на внутренней стороне запястий зияли темные, неровные разрезы. Катино лицо было неестественно бледным, почти прозрачным, глаза закрыты, ресницы намокли от воды или слез. А на кафельном бортике, в единственном сухом месте, аккуратненько, будто выставленный для обозрения экспонат, лежал сложенный пополам листок из ее блокнота для эскизов.

Воздух вырвался из меня со свистящим звуком, будто из проколотого мяча. Первой, дикой и эгоцентричной, как удар ножом под дых, пришла мысль: «Это мы виноваты, наш вчерашний визит, наши вопросы, наша настойчивость. Мы принесли ей эту смерть на блюдечке с голубой каемочкой». Волна тошноты и чудовищной вины накатила с такой силой, что я схватилась за косяк, чтобы не упасть, а вслед за этим хлынули горячие, бесполезные слезы.

Я заставила себя шагнуть ближе. Достала из сумочки носовой платок, обернула им руку, а затем дрожащими, не слушающимися пальцами взяла листок. Почерк был неровным, скачущим, местами буквы наползали друг на друга: «Ад в моей душе. Любовь умерла. Илья покончил с собой из-за меня. Не могу с этим жить. Аня, мама, папа, люблю вас. Катя».

Все сходилось как в плохом, но убедительном детективе. Илья просил ее вернуться, угрожал покончить с собой, тяжело переживая расставание. Катя узнала о самоубийстве и отправилась вслед за бывшим возлюбленным, мучимая чувством вины… Полиция даже не усомнится в этой версии, настолько все было идеально срежиссировано.