Ключи от прошлого. Книга 1

Глава 1. Тяжесть субботнего утра

Глава 1. Тяжесть субботнего утра

Солнце било в окно безжалостно, словно прожектор, выжигая последние остатки тьмы в спальне. Павел поморщился и зажмурился, но сквозь веки всё равно проступало слепящее марево. Голова гудела, будто внутри черепной коробки кто-то неумело настроил радиоприёмник на волну помех. Тяжесть в голове напомнила про вчерашний день рождения. Сколько ему стукнуло? Тридцать четыре ... Нет, сорок три. Цифра, которая вчера казалась поводом для гордости, сегодня давила грузом. Вчерашний вечер, начавшийся как скромный корпоратив в "Строй сервисе", где он работал последние годы слесарем, плавно перетёк в шумное застолье в его комнате. Комнате в семейном общежитии, которая стала его убежищем и тюрьмой одновременно последние три года — с тех пор, как рухнул его брак с женой. Павел с трудом оторвал голову от подушки. Во рту было ощущение, будто он всю ночь глотал пыль из пылесоса. Выпрямившись, опёрся локтями о колени и провёл ладонями по лицу. Кожа была липкой и горячей. На столе, среди ландшафта из грязных тарелок, объедков и пустых бутылок, одиноко стояла полутора литровая пластиковая бутылка с водой. Нетронутая. Словно оазис в выжженной пустыне похмелья. Павел поднялся, ноги были ватными. Он открутил крышку — пластик жалобно хрустнул — и сделал несколько жадных глотков. Вода была теплой, но она прошла по пищеводу живительным потоком, немного проясняя сознание. Вернувшись на кровать, он понял, что облегчение было мнимым. Мир продолжал плыть, а к горлу подступала тошнота. Сон не шёл. Головная боль пульсировала в висках, требуя действия.

— Надо бы сделать себе кофе...— Пробормотал он сам себе. Пока чайник закипал, Павел механически совершал ритуалы возвращения к жизни: чистка зубов, умывание ледяной водой. Чёрный кофе он не любил — слишком горький, как его последние годы жизни, предпочитал со сливками или лимоном. Нарезав пару долек, раздавил их ложкой с сахаром на дне кружки, чтобы пошёл сок, высыпал полторы ложки растворимого кофе и залил кипятком. Напиток получился мутным, с кислинкой, но именно этот вкус нравился ему больше всего. С кружкой в руках он подошёл к столу. В картонной коробке из-под пиццы лежали два заветренных куска. "На безрыбье..." , — мелькнула циничная мысль. Холодный жир и кислый кофе странно гармонировали. Желудок принял еду, и боль в висках чуть отступила. Привычка к порядку, въевшаяся ещё с армейских времён, заставила его действовать. Несмотря на тошноту, он застелил постель, сложил грязную, одноразовую посуду в пакет, подмёл крошки. Организм требовал покоя, но Павел заставил себя закончить. Только когда в комнате воцарился аскетичный порядок, он позволил себе рухнуть обратно на кровать.

"Суббота, — подумал он, закрывая глаза. — Завтра воскресенье. Можно лежать до понедельника. Никто не тронет". Желудок уютно переваривал пиццу, веки тяжелели, дрёма уже накрывала его с головой, когда резкий рингтон звонка телефона разорвала тишину. Павел поморщился от досады. Телефон лежал на тумбочке, экран светился незнакомым номером. "Кто может звонить в такую рань в выходной?" — пронеслось в голове. Он хотел отклонить вызов, перевести в беззвучный режим и забыть, но телефон не унимался. Звонил настойчиво, агрессивно.

— Алло, — буркнул он, решив, что если это спам или продажа пылесосов, он сразу положит трубку.

— Добрый день. Вы Саенко Павел Николаевич? — Голос на том конце был женским, спокойным, профессионально-вежливым.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Синицкая Алевтина Анатольевна. Я председатель правления жилкомсервиса Гагаринского района, номер 19. Скажите, вы знаете гражданку Фёдорову Спартакиаду Игнатовну, 1925 года рождения? Адрес: переулок 2-й Верхнекаменский, дом 12, квартира 23. Внутри у Павла что-то ёкнуло. Будто невидимая холодная рука сжала грудную клетку.

— Да... Это моя бабушка.

Повисла пауза, в которой слышалось лишь тихое гудение линии.

— Приношу вам свои глубочайшие соболезнования, Павел Николаевич, Спартакиада Игнатовна скончалась вчера у себя в квартире. Вам необходимо подъехать к нам для оформления документов. Мир не перевернулся. Он просто остановился. Сонная вялость испарилась мгновенно, словно её выжгло разрядом тока. Похмелье отступило, растворившись в адреналине. Ей было— девяносто девять лет! Казалось, она переживёт всех, переживёт саму смерть. Только позавчера он заезжал к ней в гости проведать, она сидела в своём кресле, укрытая пледом, но глаза её блестели тем самым знакомым огнём. Она шутила, ругала правительство и кормила его пирожками, несмотря на то, что сама еле передвигала ноги. Павел вскочил с кровати, голова больше не болела, было только звенящее, ледяное чувство пустоты. Он судорожно бегал по комнате, собирая документы. Вспомнил, как она держала его на плаву, когда 1997 год — умер дед, 2001-й — не стало отца. 2008-й — мать. А потом его собственный развод. Восемнадцать лет брака, разбитых о бесплодие жены. Они с ней прошли через все круги ада: клиники, анализы, ЭКО, долги. Деньги от продажи родительской "хрущёвки" ушли на лечение бывшей жены, а не на новую жизнь. Когда они развелись по её инициативе, Павел оказался в комнате общежития. Бабушка тогда настоятельно звала его к себе, в свою просторную, хоть и старую "сталинку". "Зачем тебе эта каморка? Живи со мной" , — говорила она. Но он упрямо мотал головой. Хотел быть самостоятельным, хотел доказать, что справится. А теперь её нет и он снова один.

В жилкомсервисе пахло старой бумагой, пылью и чем-то сладковатым, напоминающим цветы на поминках. Алевтина Анатольевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и добрыми, чуть припухшими глазами. Первой протянула руку, сухо и тепло одновременно.

— Соболезную. Садитесь.

Павел слушал её вполуха. Свидетельство о смерти, нотариус, морг, кладбище... Слова нанизывались одно на другое, как бусины на нить, но смысла не имели. Он чувствовал себя так, будто у него выбили опору из-под ног. Бабушка была последним человеком, который помнил его ребёнком. Последним связующим звеном с той жизнью, где он был нужен просто так, а не как функция.