Ключи от той двери

Девочка, которая притворялась

— Шаманка? — Бэл удивлённо посмотрела на Мин-Хо. — Ты серьёзно?

— А что такого? — оборотень шагал вверх по узкой улочке, зажатой между старыми домами, и даже не обернулся. — Ты сама слышала, что сказал тот дух в старом доме. Ей нужно помочь уйти. А для этого нужен кто-то, кто умеет говорить с мёртвыми.

— Но шаманка... — протянула Бэл. — Мне казалось, их теперь только в сказках и встретишь.

— Значит, мы идём в сказку, — отрезал Мин-Хо и остановился перед покосившейся калиткой. — Пришли.

Домик шаманки стоял на отшибе, у старой мельницы, где улица упиралась в заросли одичавшего шиповника. Мин-Хо остановился перед низкой калиткой и поправил лямку рюкзака.

— Здесь живёт шаманка? — спросила Бэл, недоверчиво разглядывая связку сухих трав над дверью и выцветшую ленту, повязанную на ручку.

— Здесь. Внучка старой мудан. Старики ещё помнят её бабушку — та, говорят, с кем угодно договориться могла. А эта... — Мин-Хо хмыкнул. — Люди говорят, тоже помогает.

Он толкнул калитку, и та отозвалась тонким скрипом. Не успели они дойти до крыльца, и позвонить в колокольчик перед входом, как дверь распахнулась, и на порог выскочила девушка — стремительная, как воробей, с цепким взглядом и быстрой улыбкой. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Обычная льняная блуза, длинная юбка, вышитый платок на плечах, а в ушах — крохотные серёжки-колокольчики, которые мелодично звякнули, когда она склонила голову набок, оценивая гостей.

— О! Доброго дня, рада вас видеть! — она всплеснула руками и, не давая им и рта раскрыть, тут же затараторила. — Молодые, красивые, давно вместе? Хотя нет, не говорите — я сама всё вижу!

Она выхватила откуда-то из складок юбки горсть рисовых зёрен, зажала их в ладони и на секунду зажмурилась. Потом резко выдохнула и бросила рис на каменную ступеньку перед собой.

Зёрна разлетелись веером, застучали по камням, а несколько штук укатились Мин-Хо под ноги.

— Та-а-ак, — протянула девушка, наклоняясь над рассыпанным рисом, как ястреб над добычей. — Вот это да! Вижу большую любовь! Огонь, страсть, души родные! — она перевела сияющий взгляд на пунцовую Бэл. — И детишек — полный дом! Много! Очень много! Мальчики, девочки, может, даже двойня!

Бэл открыла рот, но не смогла издать ни звука. Щёки её залила такая краска, что, казалось, ещё немного — и от макушки пойдёт пар.

— Мы не... — выдавила она наконец. — Мы не вместе!

Шаманка моргнула, но ничуть не смутилась.

— Ой, да ладно, — она махнула рукой. — Рис никогда не врёт! А если не вместе сейчас, значит, будете вместе потом. Рису виднее.

Мин-Хо кашлянул в кулак, но плечи его подозрительно дрогнули.

— Вообще-то, — сказал он, и в голосе его слышалась с трудом сдерживаемая усмешка, — мы по другому делу. Нам сказали, вы можете помочь упокоить духа.

Девушка замерла. Улыбка сползла с её лица, оставив на нём что-то совсем другое — растерянность пополам с досадой, как у торговки, которая уже почти продала товар, а покупатель вдруг передумал.

— Упокоить духа? — переспросила она. — Тогда вам не ко мне.

— Почему же? — Мин-Хо скрестил руки на груди.

— Потому что я не настоящая, — она резко развернулась и вошла в дом, но дверь оставила открытой. Гости прошли следом.

Внутри было чисто, но бедно: дощатый пол, выскобленный до белизны, пучки сухих трав под потолком, на столе — стопка старых книг в потёртых обложках, горшочки с мазями, мотки цветных ниток. У стены стояла низкая тахта, на которой кто-то лежал, укрытый одеялом. Женщина. Дышала она тихо и прерывисто, а в воздухе стоял горьковатый запах камфоры и травяного отвара — так пахнет в комнатах тяжело больных, которые уже не встают.

— Мама, — коротко сказала девушка, перехватив взгляд Бэл. — Болеет. Уже полгода. Поэтому я здесь. Поэтому я... — она запнулась, поджала губы и принялась нервно перебирать амулеты, разложенные на столе. — Люди идут, я не гоню. Им нужно во что-то верить, а мне нужно на что-то жить. Бабушка была настоящей мудан. К ней со всей округи ходили. А я — просто запомнила, что она говорила. И травы знаю. И всё.

— И рис бросаете, — добавил Мин-Хо.

— И рис бросаю, — согласилась она. — Психология. Людям хочется, чтобы им сказали про большую любовь и кучу детишек. Они за этим и приходят. И платят.

— Мы заплатим, — сказал Мин-Хо спокойно. — Хорошо заплатим.

Она поколебалась.

— А что за дух?

— Гвисин в старом доме на южной окраине, — ответила Бэл. — Мы там были. Она не злая. Просто тоскует по сыну. Ждёт и не может уйти. Мы вернули ей игрушку, которую она потеряла, но этого мало. Нужен кто-то, кто поможет ей уйти.

— Гвисин, — повторила девушка.

Было видно, как в ней борются любопытство и страх. Она перевела взгляд на мать, лежащую на тахте. Потом на книги. Потом на Бэл.

— Меня зовут Юнá, — сказала она. — Если мы идём к гвисин, вам стоит знать хотя бы моё имя.

Она подошла к сундуку у стены и достала оттуда бубен — большой, обтянутый потемневшей кожей, на деревянной рукояти с выцветшей резьбой. Тот самый, бабушкин.

— Единственное, что по-настоящему, — сказала она, перехватив взгляд Бэл. — Идёмте.

...

В заброшенном доме было всё так же холодно и тихо. Пыль, тумба с фотографией, запах сырой штукатурки. И плотный, тяжёлый холод, стекающийся из угла, словно кто-то забыл там открытый ледник.

Юнá огляделась. Поставила на пол глиняную плошку, налила воды, разложила горстки риса. Выпрямилась и подняла бубен.

Первые удары были неуверенными, но ритм быстро выровнялся — мерный, как биение сердца. Девушка запела. Слова — древние, те, что повторяла за бабушкой, — полились из её губ складно и гладко, как заученное стихотворение на школьном экзамене. Только вот ничего не происходило: холод из угла никуда не уходил, призрак не появлялся, и даже пламя свечи не дрогнуло.

Юнá сбилась. Начала снова. Опять сбилась.

— Я не могу, — прошептала она, опуская бубен. — Я же сказала вам. Я пустая.