Книга I Повелитель моря Часть 1

Глава 9 И грянул гром...

В атриуме[1] было душно, но тень дарила прохладу. Анри и дон Себастьян сняли шляпы, смочили пальцы водой из большой каменной чаши и перекрестились на алтарь. В нартексе[2] им пришлось протиснуться через ряды грешников, не смевших присутствовать при литургии. Неф[3] встретил тяжёлым запахом ладана с едва ощутимыми нотками воска. Освещённый двумя подсвечниками алтарь сильно выделялся из полумрака нефа.

Анри осмотрелся. На литургию часов, как всегда, пришло довольно мало народа, ибо она была слишком сложна для простолюдинов, коих в городе было большинство. В нефе Писания разместилось человек десять. Более половины из них, судя по строгому чёрному облачению, были мелкие чиновники. Контрастировали им богато и ярко одетые торговцы. Присутствовало также несколько монахов, занявших места в первых рядах нефа Послания. Там же на задних рядах Анри заметил несколько офицеров. Зато наос[4] занимали преимущественно женщины. Увидев поднявшегося на алтарь клирика, шедшего к аналою[5], Анри решил занять ближайшие свободные места в заднем ряду. Однако дон Себастьян поймал его за рукав и потащил вперёд. Туда, где сидели явно небедные дамы, традиционно одетые в чёрные платья с белыми кружевами и прикрытые ажурными мантильями – чёрными у сеньор и белыми или кремовыми у сеньорит. Выбрав полностью пустой ряд скамеек, дон Себастьян отпустил Анри и свернул туда в полной уверенности, что тот последует за ним.

Чтобы добраться до выбранных аристократом мест, надо было пройти мимо двух дам явно дворянского происхождения, сидевших рядом выше. Анри опустил глаза и, когда лёгкий аромат дорогих духов подсказал ему, что до сеньорит оставалось ещё шагов пять, начал раскланиваться. Одна из них, покрытая белой мантильей, склонила голову, погрузившись то ли в молитву, то ли размышления. Зато другая, в бежевой мантилье, что сидела ближе к проходу, оживлённо крутила головой. Возможно, выискивала знакомых, а, может, просто от любопытства. Узрев двух богато одетых мужчин, она дала знать своей соседке.

Та повернула лицо, прикрыв его нижнюю часть густым кружевом мантильи, и произнесла нежным и, как показалось Анри, знакомым голосом:

— Сеньорита Лаура, это ведь сеньор Анри! Неужели вы не помните? Он был представлен нам два года назад на славностном обеде. Какая приятная встреча! Мне кажется, или у него нет своего бревиария[6]? Ничего страшного, передайте ему мой! – с этими словами сеньорита протянула спутнице, явно исполнявшей обязанности дуэньи, маленькую пухленькую книжечку в кожаном переплёте. Дуэнья послушно передала бревиарий опешившему от неожиданности Анри. Не сразу узнав дочь губернатора, он в замешательстве посмотрел на дона Себастьяна, словно искал у него взглядом помощи. Тот не заставил себя упрашивать:

— А как же вы, сеньорита?

— Не беспокойтесь, сеньор Анри, — контесса даже не взглянула на говорившего. – Нам с сеньоритой Лаурой хватит и одного, тем более что она почти весь бревиарий знает наизусть.

— Ваша милость очень добра ко мне, — Анри уже понял, кто эта щедрая сеньорита. Тут же в памяти всплыла злосчастная дверь и лицо начало гореть. Стараясь скрыть смущение, он принял книгу, низко кланяясь.

Возможно, говорливая дочь графа Альменара сказала бы ещё что-нибудь, но в этот момент клирик прокашлялся, перекрестился и под сводами нефа разнёсся его зычный голос:

— Патер ностер, кви эс ин целис[7]…

И верующие хором подхватили:

— Санктифицетур номен туум[8]…

Анри знал латынь благодаря учёности отца и хорошо понимал смысл произносимого, потому вторил с упоением:

— Адвениат регнум туум, фиат волюнтас туа, сикут ин цело эт ин терра[9].…

Закончив молитву к Отцу Небесному, клирик нараспев начал восхваление Матери Божьей:

— Аве Мариа, грациа плена[10]…

— Доминус текум: бенедикта ту ин мулиерибус[11], — полетел под сводами красивый баритон дона Себастьяна, сливаясь с голосами прихожан.

— Эт бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус[12], — присоединился нежный голосок контессы.

Не успело затихнуть громкоголосое «Амен», как клирик поднял кверху руки и воскликнув:

— Аллилуйя[13]! — затянул гимн девятого часа «Всех вещей Творец всесильный».

После этого все прихожане поднялись, сложили молитвенно руки и, опустив головы, стали благоговейно внимать словам песнопения, несмотря на то, что смысл его понимали лишь избранные, знавшие язык Вергилия[14] и Тертуллиана[15].

Как только свода достигло гортанное:

— Переннис инстет глориа[16]! — к клирику тотчас же присоединился хорал из наоса:

— Преста, Патер пииссиме[17]…

Разбавляя женское пение своим мужественным баритоном, Анри всей душой внимал смысл гимна: «Что с единородным Сыном и с Утешителем Духом во все веки вместе правишь…».

Когда раскатистое «Амен» завершило песнопение, прихожане вслед за клириком осенили себя крестным знамением и, заскрипев лавками, сели на свои места.

Прокашлявшись, клирик велел имевшим бревиарии открыть их на псалме 118. Подождав, когда богатые и грамотные особы найдут нужное, указал на сидевшего в первом ряду наоса сеньора и попросил его прочесть стих сто двадцать девятый. Мужчина кивнул убелённой сединами головой и начал с выражением нараспев читать:

— Мирабилиа тестимониа туа[18]…

Анри открыл данный контессой бревиарий и добросовестно следил за текстом. Во время песнопений он благоговейно и искренне посылал Всевышнему благодарности, ибо знал, что есть за что. Однако сейчас монотонный голос чтеца, выражавшего восхищение совершенством Божьего закона, постепенно оттеснил псалом на задний план и пробудил старые сомнения. Ещё в детстве Анри накрепко усвоил этих десять заповедей и старательно им следовал. Кроме одной — «Не убий». И хотя всегда после чистосердечной исповеди падре Игнасио именем Отца Небесного прощал ему все прегрешения, где-то в глубине души оставалось бремя. И Анри знал, что эта тяжесть — пролитая им кровь. Её немало было на его руках, и он знал, что будет ещё. Правда, это была кровь бандитов, насильников, убийц и врагов Испании, но где та грань, которая отделяет душегуба от героя-защитника? Для испанцев он сейчас герой, зато для англичан и французов такой же злодей, как для него самого те, кого он — Эль Альмиранте — убивал в бою или передавал в руки испанского правосудия, не жалевшего для морских разбойников пеньковых «корват[19]». Но тогда почему Господь так благосклонен к нему? Значит, прав падре Игнасио, что не стоит ломать над этим голову, потому как праведный католик, лишавший жизни вероотступников-протестантов и продавших души врагу рода человеческого всякое отребье, делает богоугодное дело? И правильно ли, что иногда, осмотрев пленных, он испытывал к некоторым жалость? И почему тогда после особо кровавых боёв во сне к нему приходят муки совести?