Книга иного смысла

Глава 7: Шрамы и Шёпоты

Возвращение в Акари-тани было триумфальным, но на душе у меня было горько. Мы спасли Мастера Таканори и его людей, но ценой моего почти самоубийственного поступка. Последствия перегрузки Потоком давали о себе знать ещё несколько дней. У меня дрожали руки, в ушах стоял постоянный звон, а иногда я на секунды проваливался в странные видения — обрывки кодов, лица незнакомцев, вспышки чужих воспоминаний. Врачи-проводники называли это «эхо-отравлением» и качали головами, не зная, как лечить «Безродного».

Меня поселили в покои при лечебнице, и Акико практически не отходила от меня. Она приносила еду, меняла компрессы на лбу и часами сидела рядом, рассказывая бессмысленные истории из своего детства или технические спекуляции о том, как можно улучшить дренажную систему города, лишь бы я не засыпал и не проваливался в кошмары.

Именно в эти дни стена между нами окончательно рухнула. Исчезли насмешки, исчезла бравада. Осталась только тихая, неуверенная нежность.

Однажды ночью я проснулся от очередного кошмара, в котором падал в бесконечную спираль из ломающегося кода. Моё сердце бешено колотилось, а тело покрылось холодным потом.

— Ты здесь? — прошептал я в темноту, чувствуя себя ребёнком.

— Всегда, — так же тихо ответил голос из кресла рядом с кроватью.

Рука Акико нашла мою в темноте, и её пальцы сплелись с моими. Её прикосновение было якорем, который удерживал меня в реальности.

— Мне страшно, — признался я, чего не делал никогда и ни перед кем. — Я не знаю, что со мной происходит. Я чувствую, как этот мир меня разъедает изнутри.

Она присела на край кровати. В лунном свете, падающем из окна, её лицо казалось высеченным из бледного мрамора.

— Ты не разъедаешься, — сказала она. — Ты... перестраиваешься. Как любой механизм, попавший в новую среду. Ты становишься частью этого мира, Кеншин. И чем сильнее ты становишься, тем больнее проходит этот процесс.

— А я хочу становиться сильнее? — спросил я, глядя в потолок. — После того, что было в ущелье... Я чуть не уничтожил себя. И я бы уничтожил, если бы не ты.

— Ты бы справился, — она улыбнулась, и в её улыбке была непоколебимая вера. — Ты самый упрямый человек, которого я знаю.

Она провела пальцами по шраму на моём запястье — напоминание о моей первой неудачной попытке починить её сенсор.

— У каждого есть шрамы, — тихо сказала она. — Внешние и внутренние. — Она отвела ворот своей рубашки, и я увидел бледную полосу на её ключице. — Мне было двенадцать. Взрыв кристаллического конденсатора. Дедуля потом неделю меня отчитывал за несоблюдение техники безопасности.

Я медленно, почти не дыша, прикоснулся к её шраму. Её кожа была тёплой и мягкой. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Мы оба с шрамами, — прошептал я. — И, кажется, мы оба упрямые.

— Идиоты, — поправила она, и её губы снова тронула улыбка.

На этот раз наш поцелуй был не вопросом, а утверждением. Медленным, глубоким, полным всей той боли, страха и надежды, что копились в нас все эти недели. В нём не было спешки, только понимание. Мы были двумя сломанными механизмами, которые, собравшись вместе, внезапно обрели способность работать.

Она осталась со мной до утра. И когда первые лучи солнца упали в комнату, осветив её спящее лицо на подушке рядом, я понял, что больше не хочу возвращаться домой. Потому что дом — это не место. Это ощущение. И это ощущение было здесь.