Книга иного смысла

Глава 8: Бремя Правды

Выздоровление было мучительно медленным. Дни сливались в череду процедур, смутных разговоров с врачами и долгих часов, проведённых с Акико. Она стала моим окном в мир, когда моё собственное зрение подводило меня, затуманиваясь вспышками мигрирующей боли.

Однажды днём, когда я уже мог сидеть без головокружения, она принесла мне мой старый блокнот.

— Ты просил, — сказала она, протягивая его мне. — Думаю, тебе стоит вести записи. Врачи говорят, что это может помочь... структурировать мысли. Удержать их от блужданий.

Я взял блокнот. Страницы были исписаны моими прежними наблюдениями, зарисовками, попытками анализа Потока. Теперь всё это казалось таким наивным, детским лепетом. Я открыл чистый лист и попытался что-то написать. Но слова не шли. Рука дрожала, а в голове стоял белый шум.

— Не мучай себя, — мягко сказала Акико, видя мои мучения. — Начни с малого. Опиши... этот солнечный зайчик на стене.

Я посмотрел на дрожащее пятно света. И попытался. «Солнечный зайчик. Как золотая монета, подброшенная невидимой рукой. Он пляшет на шероховатой поверхности камня, и его движение — это не хаос, а танец, подчинённый законам физики, которые здесь, возможно, иные...»

Я писал медленно, с трудом, но слова пошли. Это было не блестяще, но это было что-то. Я описывал комнату, звуки за окном, выражение лица Акико. Я не пытался быть великим писателем. Я просто фиксировал реальность, как утопающий хватается за соломинку.

В эти дни ко мне часто наведывался Мастер Таканори. Сначала он приходил под предлогом проверки моего состояния, но постепенно наши беседы становились всё более долгими и откровенными. Он был учёным до мозга костей, и его интерес ко мне, как к феномену, постепенно перерастал в нечто, напоминающее дружбу.

— Твоё восприятие... оно фундаментально иное, — говорил он, удобно устраиваясь в кресле. — Мы, проводники, чувствуем Поток как музыку. Как симфонию. Мы учимся слушать её, подстраиваться, возможно, мягко направлять. Но ты... ты видизуализируешь партитуру. Ты видишь ноты. Это одновременно и чудо, и кошмар.

— Почему кошмар? — спросил я.

— Потому что, видя ноты, ты начинаешь понимать, что симфония может быть исполнена плохо, — его лицо стало серьёзным. — Что её можно исказить, испортить. И самое страшное — что её можно переписать. А любое вмешательство в основы мироздания... оно никогда не проходит бесследно, Кеншин.

Он рассказал мне легенды, которые не входили в официальную историю Акари-тани. Легенды о древних «Творцах», которые, по преданию, и «написали» мир с помощью Потока. И о «Падших» — тех, кто возомнил себя богами и попытался переписать реальность под себя, что привело к первым появлениям Рва.

— «Разорванная Цепь» — не просто сборище фанатиков, — говорил Таканори. — Они наследники тех самых «Падших». Они верят, что мир — это тюрьма, а Поток — её цепи. И они готовы разорвать эти цепи, даже если это означает уничтожение самой тюрьмы со всеми узниками.

Эти разговоры заставляли меня задуматься. Если я могу «читать код» мира, не делают ли они меня, по определению, потенциальным «Падшим»? Не была ли моя способность не даром, а проклятием?

Акико, конечно, яростно отвергала такие мысли.

— Чушь собачья! — заявила она, когда я поделился с ней своими опасениями. — Ты не хочешь уничтожить мир! Ты хочешь его понять! И починить! Разница — как между подрывником и инженером. И то, и другое работает со взрывчаткой, но цели — противоположные!

Её прямолинейность была бальзамом на мою израненную душу. В её мире не было полутонов. Были вещи, которые ломались, и вещи, которые можно было починить. И она безоговорочно записала меня в категорию «ремонтопригодных».

Наши отношения развивались с той же стремительной, но осторожной скоростью, с какой я выздоравливал. Мы не говорили о любви. Эти слова были слишком тяжелы и опасны в нашей ситуации. Вместо них были прикосновения. Быстрый поцелуй, украденный, когда в палату заходила медсестра. Её рука в моей, когда я засыпал. Её голова на моём плече, когда она сама засыпала от усталости, просидев рядом всю ночь.

Это было хрупкое, тихое счастье, ограждённое стенами лечебницы от сурового внешнего мира. Но мы оба знали, что это не может длиться вечно.