Книга «клуб лжецов»

глава 1. «последняя строчка»

Сентябрьское утро не наступило — оно просочилось. Туман, густой и вязкий, словно не до конца проснувшееся молоко, лег на сад Уолдингхэм-Холла, пряча очертания живой изгороди, статуи фавна у фонтана и ветви старого вяза, нависшего над крышей, как уставшая рука. Роса блестела на паутине, натянутой между перилами. Листья — мокрые, ярко-жёлтые и ржаво-красные — налипли к каменным ступеням, словно страницы книги, которую оставили под дождём.

Дом стоял безмолвно, как старый актёр за кулисами, выжидающий реплику судьбы. Внутри было темно, хоть и не ночь. Плотные портьеры лениво шевелились на сквозняке, из каминных труб тянуло прохладой, а в коридоре, где пол был стар и капризен, каждая доска отзывалась скрипом, будто жаловалась на забытое внимание. В этот утренний час даже часы на стене тикали медленнее, как будто сами понимали: спешить некуда. И если бы не мягкий топот чьих-то шагов по ковровой дорожке, ничто не нарушило бы эту выверенную, почти музейную тишину.

Миссис Эллисон Уитмор не спешила. Она работала в Уолдингхэм-Холле больше двадцати лет и давно знала: если в доме всё слишком тихо, значит, кто-то либо спит слишком крепко, либо думает о чём-то, о чём лучше бы не думать вовсе. У неё в руках была корзина со свежим бельём, перевязанная лавандовой лентой. Открывая дверь в библиотеку, она уже прикидывала, куда поставит стопку и стоит ли проветрить комнату — здесь, как правило, к утру оставалось тяжёлое послевкусие табака и виски. Но она не сделала и трёх шагов, как остановилась.

Роланд Грин сидел в кресле у камина, словно просто задремал с чашей размышлений на коленях. Поза его была почти ленивой: голова запрокинута на спинку кресла, глаза полуоткрыты — глядящие в потолок, будто и там есть текст, который он пытался дочитать. Правая рука лежала на коленях, странно зажата, будто в ней было что-то невидимое. Но не было ничего невидимого. В этой руке он держал перо — старое, чёрное, с бронзовым наконечником. А на коленях лежала записка, написанная аккуратным, привычным почерком.

«Каждому из нас достаётся своя строчка. Моя — последняя.»

Слева от него, на кофейном столике из орехового дерева, стоял бокал. В нём плескалось остаточное вино — густое, рубиновое, как запекшаяся кровь.

Миссис Эллисон медленно выдохнула, и корзина со свежим бельём скользнула на пол. Лаванда рассыпалась. Комната, казалось, стала ещё тише. Даже стены перестали дышать. И в этом беззвучии что-то подсказывало: он умер не только как человек. Он умер как рассказчик.

Они — местная полиция — приехали через сорок три минуты после звонка. Не по сирене. Не с рёвом. Уолдингхэм-Холл был не тем местом, куда приезжают с шумом — даже в случае смерти. Старенький тёмно-синий «Jaguar», приписанный к отделению в Сент-Олбансе, скользнул по подъездной аллее, оставив за собой след мокрых шин. Из него вышли двое: инспектор в плаще, от которого пахло мокрой шерстью, и сержант — молодой, с виду ещё не потерявший веру в то, что правда любит порядок.

В доме всё ещё царила мраморная тишина. Экономка их проводила до библиотеки, открыла дверь — и сразу отошла, будто боялась, что воспоминания тоже умеют мстить. Комната казалась нетронутой. Камин выгорел до пепла, книги спали на полках, свет проникал сквозь тяжёлые шторы ровно настолько, чтобы очертания оставались в полутоне. Воздух был насыщен чем-то, что казалось табаком и вином — только с лёгкой примесью бумаги. Старой, влажной бумаги.

Тело всё ещё сидело в кресле — будто бы живое. Роланд Грин не выглядел мёртвым. Он выглядел так, как мог бы выглядеть Роланд Грин, если бы решил эффектно уснуть перед прессой. Позёрски. Театрально. Смерть в анфас, не в профиль. Инспектор медленно обошёл кресло, не прикасаясь ни к чему. Перо в руке покойного — словно элемент реквизита. Бокал — поставлен точно по центру столика, даже без разводов. А записка... записка лежала так ровно, как будто её выравнивали линейкой.

— Чересчур аккуратно, — пробормотал он. — Он ведь не был школьным учителем, да?

— Говорят, был писателем, —осторожно кивнул сержант, держащие записную книжку и ручку.

— Да уж, — пробормотал инспектор. — Тут каждый штрих — как запятая в редакторской вычитке.

Он обернулся к окну. Оно было заперто. Щеколда с внутренней стороны — простая, старая. Никто не выходил. Никто не входил. Только дождь снаружи и вечер внутри.

— Что думаете? Убийство? — осторожно спросил сержант.

— Кто видел его последним? — вопросом на вопрос спросил инспектор, не ответив на вопрос помощника.

— Пока неясно, — отвечает сержант. — Экономка говорит, что после полуночи все разошлись по комнатам. Их было шестеро. Он остался один в библиотеке. Как всегда.

Инспектор взглянул на часы. 7:52.

— Судя по температуре тела, времени и сухости кожи... смерть наступила примерно около трёх тридцати утра. А может, чуть раньше. Надо будет подтвердить у патологоанатома. Но... — он потёр подбородок. — Это не самоубийство.

— Сэр? — сержант приподнял бровь, смотря прямо на инспектора.

— Если бы я поверил в такую аккуратную смерть, я бы перестал верить жене, — признался инспектор, даже не смотря на помощника. — А она читает детективы с одиннадцати лет. Каждый вечер рассказывает мне, кто убийца, уже на пятой главе. Я женат на женщине, которая не промахивается, — он ещё раз посмотрел на сцену.— И даже она бы не купилась на эту постановку.

Асфальт под колёсами был мокрым, как кафель в заброшенной ванной комнате. Свет фар вырывал из утреннего тумана редкие изгибы дороги, серые изгороди, еле различимые дорожные знаки. Джонатан Рейв вёл машину одной рукой, другой лениво придерживая бумажный стакан с остывающим кофе — из тех, что пахнут больше картоном, чем зерном. В салоне пахло старым кожаным салоном и дождём. Радио он выключил ещё в Лондоне — слова из динамиков казались слишком навязчивыми рядом с теми, что звенели в голове.