Книга «клуб лжецов»

глава 2. «пятеро свидетелей»

Скрип двери, щёлкнувшая защёлка, лёгкие шаги по каменному полу. Джонатан вошёл в коридор с видом человека, не склонного к излишним разговорам. В руках — перчатки, не надетые, а сжаты в кулаке. Он бросил взгляд на стенную бронзу старинных часов, отметив про себя, как медленно ползёт стрелка.
— Миссис Эллисон, — произнёс он негромко, но с той внутренней тяжестью, что заставляет прислушаться, — будьте добры, соберите всех в гостиную. Сейчас.
Экономка, женщина с лицом, в которое, казалось, вросла строгость, лишь чуть кивнула. Ни одного вопроса. Ни тени удивления. Она знала: если Джонатан говорит таким тоном — его не переспрашивают. Уже через несколько минут по коридорам разнеслось ровное, отточенное:
— Прошу всех членов клуба проследовать в гостиную, — сообщила женщина всем присутствующих в клубе. — Незамедлительно.
Они шли — поодиночке, парами, группами — как будто не в гостиную, а к суду. Кто-то с книгой под мышкой, кто-то с чашкой чая, которую так и не допил. В этих жестах была наигранная небрежность, но глаза выдавали другое. Рональд Грей сверлил взглядом Джонатана, будто заранее обвиняя его в собственной неловкости. Леди Марчетти, скользя по полу, словно призрак, скривила губы в приторной вежливости, за которой легко угадывалось раздражение. Профессор Элдер осознанно опоздал на минуту, входя с театральной паузой.
— Отлично, — кивнул Джонатан.
— Все собрались, — сухо отметила миссис Эллисон и заняла своё место у дверей, как церемониймейстер на балу, где танцев не будет.
Гостиная, обычно предназначенная для разговоров о винтажных сортах вина и забытых поэтах, теперь ощущалась как сцена. Воздух был неподвижным, плотным, и казалось, стоит сказать что-то не так — он треснет. Никто не касался своих напитков. Даже кресла, в которых они устроились, скрипели с упрёком, как будто чувствовали: это не светский приём.
Джонатан медленно обвёл взглядом комнату. Он стоял у камина, словно судья, которому незачем поднимать голос, чтобы удержать внимание. Все молчали. Никто не спросил, зачем их собрали. Но каждый знал — клуб, каким он был, закончился. То, что должно было произойти, уже случилось. А теперь — начнётся развязка. Они сидели, будто под светом направленного прожектора: ровные спины, выверенные мимики, тонкие улыбки, осторожные взгляды. Кто-то играл уверенность. Кто-то — равнодушие. А кто-то просто молчал, надеясь, что тишина скроет страх. Все они играли свои роли — точно зная, что зритель в этом театре один. Джонатан.
Тишина в гостиной длилась ровно столько, сколько было нужно, чтобы каждый ощутил вес происходящего. Джонатан позволил ей вытянуться, как тугую струну.
— Благодарю вас, что пришли, — начал Джонатан, не повышая голоса. — Сегодня я не стану читать вам старые письма из архива или обсуждать чью-то очередную находку в Эдвардианском дневнике. Сегодня я хочу, — он сделал едва уловимую паузу, — услышать вас. Каждый из вас. Вечер перед смертью Роланда. Что вы делали. Где были. С кем говорили. Что слышали. Всё, даже если вам кажется, что это не имеет значения.
Слова были произнесены сдержанно, но не без нажима. Его голос не нарушал покой комнаты — он вплетался в него, как стальной стержень в бархат. Некоторые участники клуба заёрзали, другие с интересом уставились на свои туфли или узор ковра. Он обвёл всех взглядом — не обвиняющим, не враждебным. Просто пронизывающим, точно игла сквозь ткань.
— Что конкретно вы хотите услышать от нас? — спросил кто-то из присутствующих.
— Нам нужно восстановить точную хронологию. Минуту за минутой, —ответил Джонатан, делая акцент на том, что важно восстановить хронологию. — Потому что если в этой истории и осталась правда — она прячется именно там. В мелочах. В совпадениях, которые совпадениями не бывают.
Понятно, — кто-то бросил.
Тишина в комнате зазвенела сильнее. В дальнем углу кто-то негромко кашлянул, и звук разнёсся, как выстрел в галерее.
— И, конечно, нельзя не упомянуть... — Джонатан медленно повернулся к камину и взял с мраморной полки три предмета, аккуратно расставленные на тёмной ткани: сложенную записку, чернильное перо с каплей засохших чернил на наконечнике и тонкий бокал с отблеском гранатового вина на донышке. — Эти вещи были найдены рядом с телом, — он не поднимал их, просто указал, но гостиная будто бы сжалась — как грудная клетка перед криком. — И вот что меня тревожит: всё это... не вполне укладывается в картину самоубийства.
На этих словах профессор Элдер хмыкнул — слишком резко, слишком театрально. Леди Марчетти непроизвольно вцепилась в подлокотник кресла. Молодой мистер Пирс, сидевший ближе всех к огню, вздрогнул так, будто заметил, что камин смотрит на него в ответ.
— Интересненько, — тихо бросил Саймон Крэйг, но Джонатан услышал.
Джонатан отступил на шаг назад — не в жесте слабости, но как дирижёр, уступающий место симфонии.
— Начнём с тех, кто был ближе всех, — не стал тянуть Джонатан. — Кто видел Роланда в тот вечер? Кто слышал, как он смеётся? Кто — как он замолчал? — просила недолгая пауза. — Слушаю вас.
Кто-то вздохнул. Кто-то — усмехнулся. Кто-то — нервно потянулся за бокалом, не отпивая. Театр начал своё первое действие, и маски уже начали спадать.
— Ну и что именно рассказывать то? — небрежно спросила Жаклин Роу.
Старинные часы на стене зала отсчитывали время, будто тоже хотели услышать ответы. Словно сами стремились уложить ночь смерти Роланда в аккуратный порядок минут и признаний. Джонатан отступил к высокому книжному шкафу и жестом указал на кресло, стоявшее в полукруге у очага.
— Начнём, — произнёс он. — Макс?
Макс Харт вышел вперёд, как на сцену, поправив лацканы твидового пиджака и грациозно опустившись в кресло. Он сцепил руки в замок и обвёл взглядом собравшихся.
— Вечер, признаться, был драматически скучным, — заговорил Макс с ленивой грацией закулисного актёра. — Ни интриги, ни даже приличного вина. Думаю, после полуночи стало бы веселее, но я, как всякий уважающий себя буржуа, удалился в покои где-то в одиннадцать... максимум — в половине двенадцатого.
Он сделал паузу, словно давая зрителям рассмеяться. Никто не рассмеялся.
— Дальше? — сказал Джонатан, словно подталкивает школьника к ответу.
— Что касается Роланда... — Макс чуть наклонил голову. — Он был, как всегда, при своём репертуаре. Главный режиссёр собственных похорон. Думаю, он бы оценил этот эпизод. Особенно этот вечер.
«Он умеет давать спектакль. Но не умеет прятать аплодисменты после финала.» — отметил про себя Джонатан.
Он не задал вопросов. Макс — не тот, кого стоило перебивать. Следующей вышла Агата Сомерсет — прямая, точная, холодная, как лезвие ножа.
— Я провела вечер в своей комнате, — говорила она, не садясь, — читала монографию об аббатствах XIII века. До двух ночи. Роланду я сказала "добрый вечер" у лестницы — и больше не пересекалась. Ни желания, ни нужды.
Её голос не дрожал, не обрывался — он был составлен из равных долей стекла и стали.
— Вы уверены, что он ни к кому не заходил? — спросил Джонатан.
— Моё окно выходило на внутренний сад, — коротко кивнула Агата. — Я бы услышала шаги. Там эхо.
«Она построила свои слова как алгебру. Но откуда в уравнении такая холодная симметрия?» — подумал про себя Джонатан.
Следом поднялась Люсия Ванье, но как-то неловко, как будто сама не верила, что способна выдержать чьё-то внимание.
— Я... я была в саду, — заговорила она тихо, запинаясь, сжав руки в кулаки. — До поздней ночи. Мне не спалось. Луна была... красивой. Я писала. Стихи. В блокноте. О смерти. Не в том смысле... просто... тема всплыла.
— Вы видели его тогда? — спросил Джонатан, от чего она сглотнула.
— Я не видела Роланда. Никого, — нервно проговорила она. — Только тень у фонаря. Хотя... может, я и придумала это. Ночь была как зыбкий сон.
При упоминании записки её лицо стало белым, как пергамент. Джонатан не спрашивал — только смотрел.
«Она поэт даже в слезах. Но кто сказал, что стихи не могут врать лучше прозы?» — заключил про себя Джонатан.
Жаклин Роу шла уверенно, будто маршировала. Села, сложив руки на коленях.
— Я работала. До половины первого, — сказала она, кк выстрел. — Сама. В тишине. Над статьёй. На Роланда времени не было.
— Правда что ли? — приподнял бровь Джонатан как бы не в значай.
— Он был блестящим подлецом. Обожал манипулировать, — выпалила она, метнув взгляд в камина и усмехнулась. — Я знала, на что он способен. Он заслужил всё, что получил. Если вы хотите знать, убила бы я его — не нашли бы даже тела.
Кто-то охнул. Джонатан остался спокоен.
«Правда — тоже маска. И Жаклин умеет её носить с вызывающей откровенностью.» — усмехнулся Джонатан.
Саймон Крейг молчал долго. Настолько, что тишина снова вошла в комнату и улеглась в кресло рядом. Когда он поднялся, никто не ожидал от него многословности.
— Я лёг спать около полуночи. Не слышал, не видел, — чёпарно ответил Саймон.
— Вы так… уверены в этом? Прям совсем ничего? — задал вопрос Джонатан, глядя на Саймона, когда тот сел обратно.
— Вы подозреваете меня, мистер Рейв? — возмутился Саймон, посмотрев так, словно хотел оставить отпечаток взгляда.
Повисла пауза. Ответа не последовало.
«Если бы он был книгой — у него не было бы аннотации. Только пустая обложка. И запертый замок.» — насмешливо-мрачно отметил про себя Джонатан.
Комната, только что наполненная голосами, обронила последнюю фразу — и замолкла. Тишина упала, как занавес после неразрешённого финала. Кто-то кашлянул. Кто-то поджал пальцы, скользя ими по ткани подлокотника. Кто-то смотрел в пол, кто-то в окно, будто в нём мог притаиться ответ.
Джонатан стоял у очага, чуть в тени. Его силуэт отражался в стекле книжного шкафа, удвоенный, как и его мысли. Он медленно провёл взглядом по каждому лицу — будто перебирал старые фотографии: не только то, что видно, но и что за кадром.
Макс — самодовольный, слегка уставший от собственной театральности. Агата — холодная, точная, как лист расчётов. Люсия — тонкая, прозрачная, дрожащая от поэтической боли. Жаклин — прямая, как выстрел, но с намёком на то, что умеет стрелять вслепую. Саймон — запертый сейф, вопрос в том, что там спрятано: страх или нож?
Он не говорил сразу. В уме прокручивалась хронология — строки, минуты, дверные щелчки, отголоски шагов, лунный свет на ступенях. Но как он ни пытался сложить этот пазл — одно всегда выбивалось. Куски были настоящие, но картина не собиралась.
— Кто-то из вас говорит правду, — сказал Джонатан почти тихо, но так, чтобы услышали все. — Остальные — пишут удобную версию. Как всегда.
В зале не шелохнулся даже огонь. Он будто прислушивался тоже. Тишина была не пустотой. Она была подозрением. Она была началом чего-то более острого, чем просто расследование. И в ней Джонатан понял — ночь ещё не закончилась. Она только начинает разгадывать, кто в этой пьесе — актёр, а кто — автор убийства.
Вскоре дверь за спиной Джонатана мягко закрылась, будто сама хотела не потревожить тех, кто остался внутри. Голоса стихли сразу, как только он пересёк порог. Воздух в коридоре был плотнее, чем обычно — насыщенный мыслями, тенями и невысказанным. Он шёл медленно, словно каждое движение помогало ему осмыслить услышанное. Ступень за ступенью — мимо портретов с выцветшими глазами, мимо зеркала, в котором отражался только он, а не его сомнения.
Записка. Он снова видел её перед собой — неровные буквы, будто спешившие завершить последнее предложение. Она не была криком о помощи. Не была и признанием. Она была фрагментом. Обрезанным, вынутым из контекста. И потому — ещё более пугающие.
Он остановился у окна. Снаружи — ночь. Дом спал, если, конечно, мог спать с таким грузом в стенах. Где-то на другом конце особняка кто-то тихо хлопнул дверью. Джонатан не обернулся. Внутри него уже выстраивалась цепь — имена, фразы, взгляды. То, как Макс говорил слишком витиевато. Как Агата не позволяла себе ни одной эмоции. Как Люсия дрожала от своих же слов. Как Жаклин дышала яростью, а Саймон смотрел, будто уже видел приговор. Это была не просто смерть. Это была история, вывернутая наизнанку. Он провёл ладонью по подоконнику, как будто искал точку отсчёта, и медленно выдохнул.
— Роланд мёртв. Но его история только началась, — мрачно проговорил Джонатан. — И я уже не читатель. Я — редактор. И я найду того, кто из них переписал финал.
Он отошёл от окна, не оборачиваясь. Впереди было слишком много страниц. А кое-кто из героев явно хотел остаться между строк.