Книга «клуб лжецов»

глава 4. «театр и кровь»

Утро в Уолдингхэм-Холле выдалось особенно серым. Сквозь плотные шторы в комнату Джонатана просачивался рассеянный свет — не солнечный, а скорее тусклый, как свет в музее, где за стеклом выставлена чья-то смерть. Он не спал почти всю ночь. Пытался составить хронологию событий, но слова, сказанные накануне, расходились с жестами. Словно каждый из участников вечера редактировал не только свой рассказ, но и саму память — вымарывая одно, подчёркивая другое, оставляя пробелы, как будто они все писали коллективный роман с несколькими ненадёжными авторам. Он встал, не включая свет. Обулся. Натянул тёплый кардиган. На часах было без двадцати шесть утра. Дом ещё спал, только внизу, у кухни, проснулся кто-то из прислуги — судя по скрипу дверцы и слабому металлическому лязгу чайника.
Джонатан направился в библиотеку. Пол был холоден, деревянные панели по стенам напоминали молчаливую декорацию. Всё в этом доме — от лепнины до старых часов — выглядело так, словно кто-то бережно сохранял прошлое, чтобы спрятать настоящее. Библиотека встретила его запахом воска, бумаги и давних мыслей. Здесь Роланд проводил больше времени, чем в собственной спальне. Здесь он писал, ругался, редактировал чужие тексты и сжигал свои.
Джонатан провёл пальцами по спинкам книг, не глядя, на ощупь — как слепой пианист, угадывающий мелодию. Остановился. Третья полка сверху. Отдел старых пьес. Ровные корешки. Один — едва заметно сдвинуть. Он аккуратно вытащил том. Книга была в кожаном переплёте, с золотым тиснением по корешку: «Canticum Mortis». Пьеса почти забытого автора начала XX века — трагедия в трёх действиях, в своё время ценимая за философские диалоги. Роланд любил эту книгу. Иногда цитировал её вслух на встречах клуба. Иногда спорил с ней — тоже вслух, как с живым человеком.
Джонатан медленно открыл обложку. На первой странице — еле заметные карандашные пометки: «Беспомощно сильно. Но финал — украден у жизни.» Он перелистывал дальше. Бумага — плотная, чуть хрупкая. Чернила почти выцвели. В некоторых местах — красные пометки. В других — закладки из жёлтых стикеров, покрытых почерком Роланда. Но вдруг рука остановилась. Одна из страниц была вырвана. Аккуратно, но со следом рваного волокна у кореша. Слева и справа — разрыв в нумерации. На противоположной стороне страницы — слабо различимая красная линия, как след от чернил, впитавшихся через слой. И — кое-что ещё. На месте, где стояла книга, остался след пыли. Лёгкий, еле уловимый, но достаточный, чтобы понять: кто-то трогал её недавно. И поставил не туда, не на своё место. Почти.
— Тот, кто берёт книгу ночью — либо ищет ответ, — пробормотал Джонатан. — Либо хочет, чтобы никто не нашёл вопрос.
Джонатан провёл пальцем по вырванному краю. И вдруг понял, что фраза, записанная в «последней записке», звучит слишком знакомо. Она была здесь. На той самой вырванной странице.
Джонатан сел в кожаное кресло, всё ещё держа книгу на коленях. Библиотека по-прежнему хранила утреннюю тишину, сквозняк играл занавесками, как будто кто-то невидимый шевелил кулисы. Он снова взглянул на рваный край, потом перевернул книгу и пробежался глазами по последним главам. Некоторые фразы казались странно знакомыми — будто он слышал их не так давно, но в другом контексте. И вдруг она всплыла.
«Каждому достаётся своя строчка. Моя — последняя.»
Слово в слово. Та самая фраза, что была написана на листке у мёртвого Роланда. Только вот, это была не исповедь. Это — реплика персонажа из второго действия старой пьесы. Он перевернул книгу и прищурился на внутреннюю сторону обложки. Там, едва заметно, но всё же уверенно, стояли слова, написанные размашистым, чуть нервным почерком Роланда — с характерной петлёй на букве г и длинной чертой под финальной точкой: «Он украл не сюжет. Он украл голос. А это — хуже.» Джонатан провёл по этой строчке пальцем. Чернила выцвели, но смысл — нет. Он знал, о ком шла речь. Макс Харт.
Вспомнился вечер восьмилетней давности — приём после показа одной из ранних пьес Макса, слабо принятых критиками, но с хлёсткими диалогами, которые, как говорили, «отдавали Роландом». Тогда, в бокале шампанского, Роланд с ядовитой любезностью произнёс:
— «Макс, у тебя нет проблем с диалогами. Они просто... чужие».
Позже, наедине, он сказал Джонатану:
— «Он взял мою строчку. Мою самую чёртову точную фразу. И поставил в уста чужого персонажа, не поняв, что она — не для сцены. Она для могилы.»
Джонатан встал. Слова, которые должны были остаться на театральной сцене, оказались в смерти. Чужая реплика — вложенная в умирающего. Перо, бокал, записка — не были жестом отчаяния. Это было представление. Но кто написал сценарий? Он знал, кого спросить первым. И знал, как.
— Если он действительно написал пьесу о чужой смерти, — усмехнулся Джонатан, — то пусть сыграет главную роль в сцене допроса. Макс Харт, ваш выход.
Дворик за восточным крылом Уолдингхэм-Холла был почти пуст. Каменные плиты, мокрые после ночного тумана, отливали серым. Листва в терракотовых кадках казалась выцветшей, как старая декорация. По одному из стендов тянулся плющ, и в этой полусцене, выстроенной из пейзажа, стоял Макс Харт. Он был один. Пальто перекинуто через плечо, руки размахивают, как у дирижёра, голос звучит в тишине — отрывисто, выверено, словно бросает слова в зал, которого нет.
— «...ты хочешь истины? Пожалуйста. Я спрятал её в занавеске, между первым и вторым актом. Ты просто не дошёл до сцены. Или испугался финала...»
Он замолчал. Обернулся. Увидел Джонатана. Никакой неловкости. Ни испуга. Ни раздражения. Только лёгкий изгиб бровей — будто гость опоздал на премьеру.
— Поговорим? — без лишней любезно тип бросил Джонатан.
— Вижу, сцена допроса уже началась. Кто у нас тут — Гамлет или судья? — произнёс Макс, подходя ближе.
В голосе — ирония, в жестах — осторожность. Джонатан не улыбнулся.
— Зависит от того, как ты играешь, — с неким сарказмом ответил Джонатан. — Если правдиво — я критик. Если нет — я прокурор.
Макс приподнял бровь, но сдержал реплику. Театральная маска привычно легла на лицо. Он опёрся о спинку скамьи, будто собирался сесть, но передумал.
— Ты злишься из-за записи? — спросил он. — «Роланд всегда любил драму. Даже в смерти, как я понимаю, не изменил себе. Сцена. Перо. Пауза. Аплодисменты, пожалуйста.»
— А ты её написал? — Джонатан говорил тихо, но слова звучали резко. — Ты же знаешь, откуда фраза, Макс. «Каждому достаётся своя строчка. Моя — последняя.» Узнаёшь?
Макс не ответил сразу. Лицо его стало чуть жёстче. Он медленно выпрямился, взглянул на мозаичный пол.
— Это реплика из пьесы, — ответил Макс. — Старой, забытой. И, кстати, не моей.
— Но ты её использовал, — напомнил Джонатан.
— Все мы что-то используем, — невозмутимая напомнил Макс. — Мир и есть цитата.
— Роланд обвинил тебя в краже, — напомнил Джонатан как бы между прочим. — И сделал это при свидетелях. Ты тогда молчал, но в тот вечер я видел, как ты сжал кулак.
— Разве не он учил нас: “не отвечай вслух — отвечай пером”? — усмехнулся Макс, но уголки его губ дрогнули.
Джонатан приблизился. Говорил уже не как друг, не как наблюдатель — как человек, ищущий грань между словом и виной.
— У Роланда была копия пьесы. Той самой, — уже другим тоном сообщил Джонатан. — Вырванная страница. С той самой фразой. Ты был единственным, кто мог знать, где она лежит.
Макс смотрел прямо, без страха, но и без вызова. Словно понимал: эта сцена уже не репетиция. Это акт. Финальный.
— И ты думаешь, я убил его ради реплики? — словно в обиду спросил Макс.
— Я думаю, ты слишком долго жил на сцене. И однажды поверил, что зрителей больше нет, — наигранно сочувственно проговорил Джонатан. — Остались только слова. А они — режут.
Макс отвёл взгляд. Впервые — не для драматического эффекта. А потому что не знал, что ответить. Тишина между ними повисла, как чёрный занавес.
Макс сделал шаг в сторону, будто ему стало тесно в собственных ботинках. Он скрестил руки, как актёр, который вот-вот начнёт монолог, но вместо текста — тишина. Потом вздохнул и, наконец, сказал с легкой насмешкой в голосе:
— Роланд всегда считал, что придумал всё первым. Даже, кажется, завтрак, — начал Макс. — Мы оба работали над похожими темами, Джонатан. Я вдохновлялся старой школой — он тоже. Классическая структура трагедии, цикл перерождения, философский подтекст. Мы просто пришли к одной точке — с разных сторон. Это бывает. В искусстве нет патентов.
Он говорил уверенно, с тем самым актёрским тоном, что мог бы убедить любого зрителя — но не Джонатана. Тот слушал молча, наблюдая за дрожью ресниц, слишком резким вдохом после каждой фразы и тем, как Макс старался не опускать взгляд.
— Не фраза ли тебя задела, Макс? — уточнил Джонатан. — Не «структура», а слова. Те самые, которые он считал своими.
— Ты говоришь, будто фраза — это нож, усмехнулся Макс, почти. — Но не стоит драматизировать.
— Кто, как не ты, знает, что фраза может убить? — тихо ответил Джонатан.
Макс помолчал, потом отмахнулся, будто гнал надоедливого комара.
— Ладно, хватит, — почти недовольно сказал Макс. — Вырванная страница, цитаты, обвинения — что дальше? Костёр на заднем дворе? Я, к твоему сведению, не вырываю. Я переписываю. Это — важное различие.
Он усмехнулся своей же шутке. Но в следующую секунду Джонатан вынул из-под пальто книгу. Тот самый том в тёмно-красном кожаном переплёте. И медленно, намеренно, раскрыл его на нужной странице. На том самом месте, где зиял рваный край, и текст обрывался на полуслове.
— Покажи мне, как ты переписываешься, — спросил Джонатан, словно спрашивал ученика в школе, — или ты предпочёл просто вырвать?
Макс остолбенел. Он смотрел на книгу, словно в ней было что-то живое. Что-то, что вдруг стало свидетельствовать против него. Лицо его не изменилось кардинально — не побледнело, не перекосилось от страха. Но взгляд дрогнул, и в следующую секунду он отвернулся, слишком быстро, слишком резко.
— Это смешно, Джонатан, — выпали Макс. — Это... это просто совпадение.
— Совпадение — это когда кто-то повторяет твою мысль, — философски заметил Джонатан. — Но когда он повторяет её слово в слово, в той же сцене, с той же интонацией — это уже копия. Это уже почерк.
— Ну и что ты хочешь этим сказать? — с ленцой спросил Макс и замолчал, и пауза была слишком долгой. — Ну же, посвяти меня, детектив.
— Ты сражаешься, но не за правду, — высказал мысль Джонатан, смотря прямо на Макса. — Ты сражаешься за то, чтобы твля ложь звучала убедительно.
Макс, кажется, устал и Джонатан этот заметил. Театральный блеск в глазах начал тускнеть. Он выпрямился, скрестил руки, как будто хотел отгородиться ими от всех обвинений, и заговорил размеренно, почти устало — как человек, читающий уже известный всем финал.
— Я ушёл в свою комнату около половины двенадцатого, — все же с неким нежелание в голосе выдал Макс и даже поднял руки в знак мни ой капитуляции, чтобы ему поверили. —Честно. Устал, да и вечер был... тягостный. Я лёг и уснул. Всё.
Он говорил спокойно, не сбивчиво. Но голос его звучал неубедительно — не потому, что дрожал, а потому что был слишком гладким, слишком безупречным — как текст, который вычитали до последней запятой. Словно репетировал. Джонатан не стал спорить. Он только кивнул — коротко, будто записал в уме.
Позже, когда он столкнулся в коридоре с экономкой, миссис Эллисон, той самой, что нашла тело, она остановилась у лестницы, прижав к груди связку свежих полотенец. Старомодная, строгая, но внимательная — как многие женщины, что годами жили среди чужих тайн и привыкли молчать, пока не спросят.
— Простите, сэр, — проговорила экономика, — если речь о мистере Хартe, то я, кажется, должна кое-что сказать.
— Говорите, — кивнул Джонатан экономке, замерев.
— Я отнесла в его комнату бельё — аккурат в полночь. У всех гостей своё расписание, — словно рапортовала миссис Эллисон, словно докладывала военный рапорт, а не давала показания о увиденном, — я не люблю вторгаться. Постучала. Никто не ответил. Дверь была приоткрыта. Внутри — никого, — на замолчала, будто выбирала: говорить дальше или нет. — И... я не спала почти до четырёх. Голова болела, давление. Я спустилась за чаем. В коридоре, рядом с южным крылом, я видела тень. Человека. Высокого. Двигался быстро, но... походка, осанка — я бы сказала, как у мистера Харта. Не утверждаю. Но... очень похоже. Это было без пяти три.
Джонатан внимательно выслушал её, поблагодарил и вернулся к Максу. Тот всё ещё находился во дворе, теперь стоя у каменной колонны и закуривая сигарету.
— Ты не спал в своей комнате, Макс, —начал детектив, не став ходить вокруг да около. — Экономка зашла туда около полуночи — комната была пуста. И, похоже, она видела тебя в коридоре около трёх утра.
Макс, словно назло, медленно и провакационно втянул дым, покрутил в руках сигару и посмотрел в сторону деревьев.
— Я вышел на воздух. Мне стало душно, — отчеканил каждое слово Макс. — Это преступление — выйти подышать среди всей этой старой пыли?
— Всё зависит от того, чем ты дыша, — словно в усмешку ответил Джонатан, сложив руки на груди, — и что делал после.
— И ты правда веришь, что я способен на такое? — ответной усмешкой ответил Макс, медленно выдахнув дым и вновь закурив сигару.
— Я верю, что ты способен на всё, если в этом есть сцена, — с неким сарказмом бросил Джонатан, даже не замечая, что Макс словно специально пускал дым в его сторону.
Макс не ответил. Только отвёл глаза. И тогда, внутри себя, Джонатан чётко и ясно подумал о том, что он лжёт, как драматург и лжёт красиво, настолько, что хочется поверить, даже если за его словами — кровь, а не чернила.
В холле было почти тихо. Только старинные часы тикали, отмеряя не столько минуты, сколько интервалы между репликами. Джонатан стоял у окна и смотрел, как серый свет разливается по полу — расплывчатым прямоугольником, будто кто-то положил туда страницу, но не решился вписать на ней ни слова. Он вспомнил, как Роланд когда-то в полушутку, полусерьёзно произнёс:
— «Мы не клуб писателей. Мы — клуб лжецов. Настоящих. Не тех, что прячут чувства за аллюзиями, а тех, кто умеет так соврать, что публика аплодирует стоя.»
Тогда все засмеялись. Джонатан — нет. Он слушал. Потому что знал: это не шутка. Это правило вступления.. Здесь не принимали «тех, кто просто пишет». Здесь собирались те, кто делал из лжи искусство. Кто врал не для спасения, а ради формы. Ради совершенства. Ради фразы, от которой невозможно оторваться, даже если за ней — бездна.
Он смотрел, как один за другим члены клуба проходили мимо. Медленно. Почти по очереди.
Агата Сомерсет — в тёмном жакете, с книгой в руках, будто в этом доме можно спрятаться за текстом, как за стеной. Её лицо — маска спокойствия. Но губы поджаты. Каждое слово, которое она произносит, словно вырезано ножом из мрамора.
Люсия Ванье — прямая, хрупкая, как стихотворный размер, в чёрной водолазке. Она остановилась у зеркала, посмотрела в отражение, чуть поправила прядь. Глазами не моргнула. Как будто сама себе репетировала сцену скорби — заранее, на случай нужного зрителя.
Жаклин Роу — прошла быстро, не сказав ни слова, но оставив после себя аромат лаванды и ощущение, что за её молчанием скрыта чернильная тетрадь, где уже записаны все версии, кроме правды.
Саймон Крэйг сидел в углу. Он не прошёл — он просто был, как фон, как незаметная точка, которую трудно сосредоточить в фокусе. Но Джонатан знал: тени молчат громче всех.
И среди них — Макс Харт. Театрал до кончиков пальцев. Он больше не говорил, но в каждом движении — жест, в каждом вдохе — подача, в каждом взгляде — вопрос к зрителю: «Вы поверили? Вы купили билет? Тогда сидите до конца.»
Каждая их история была аккуратной. Слишком. Не воспоминанием — редактурой. Не правдой — версией. Ложь, в которую вложено столько таланта, что она перестаёт быть ложью. А становится литературой.
Джонатан снова посмотрел в окно. Где-то за деревьями, во влажном воздухе, шевелились остатки тумана. Этот день ещё не начинался, но уже казался частью спектакля.
— Во истину они — Клуб лжецов, — пробормотал Джонатан себе под нос. — Каждый из них — автор. Каждый — лжец. Осталось выяснить одно: кто-то из них написал смерть.
Библиотека снова погрузилась в полумрак. Часы на каминной полке пробили три — не ночные, уже дневные. Но свет в этом доме, казалось, никогда не становился по-настоящему ясным. Он оставался дымчатым, будто стены пропитаны не временем, а старой прозой.
Джонатан сидел за массивным дубовым столом, положив перед собой ту же книгу — тяжёлую, с шероховатым переплётом и хрупкими, пожелтевшими страницами. Она всё ещё пахла чернилами и пылью. И — чем-то ещё. Чужим присутствием. Он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. На нём была отпечатана фраза из предсмертной записки — та самая, «Каждому достаётся своя строчка. Моя — последняя». Рядом — тонкие пометки карандашом, сделанные им самим. Вопросы. Стрелки. Подозрения. Медленно, почти бережно, он вложил лист в промежуток между страницами. Туда, где зияла дыра от вырванного фрагмента. Словно заполнял не пропущенный абзац — а пробел в сюжете смерти. Рука его задержалась на бумаге. Пальцы коснулись края, словно проверяя: станет ли ложь частью текста, если просто вложить её туда с нужной интонацией. Он не знал. Но книга теперь была снова полной. Хотя бы внешне.
Он откинулся на спинку кресла, склонив голову вперёд, как будто прислушиваясь к собственным мыслям. И прошептал — не громко, но с той интонацией, с которой на сцене произносят финальные реплики, после которых гаснет свет:
— Если ты писал смерть, Макс, то ты выбрал чернила слишком красные. Но я всё ещё не уверен, кто на этой сцене главный автор.