Книга «клуб лжецов»

глава 7. «биограф без книги»

Коридоры Уолдингхэм-Холла в это утро были особенно тёмными. Старое дерево стен словно впитывало шаги, а картины на стенах, вытянувшиеся в череде безмолвных лиц, казались немыми свидетелями чужих историй.
Клер шла чуть впереди — уверенно, почти бесшумно, как будто знала, где именно пролегает путь к ответу. Джонатан догонял её, привычно держась чуть в стороне, будто между ними всё ещё оставалась пустота тех лет, когда они не говорили друг с другом вслух, но продолжали вести мысленные диалоги.
— Она не пишет чувства, — бросила Клер, не поворачивая головы. — Она препарирует. В её книгах мёртвые говорят сносками.
— Ты всегда так говоришь о ней? — усмехнулся он, сухо, как и следовало.
— Я говорю только то, что вижу, — отозвалась Клер. — А вижу я женщину, которая однажды разрезала человека на абзацы и назвала это биографией.
Они подошли к двери старого кабинета. За ней — размеренное постукивание клавиш, как тиканье часов в музее. Жаклин Роу, точно по расписанию, продолжала писать даже тогда, когда всё остальное рушилось. Джонатан остановился у порога. Смотрел, как сквозь матовое стекло проступает её силуэт — прямая спина, голова чуть склонена, как у хирурга над телом, которое уже не проснётся.
Он вспомнил. Много лет назад — ещё до их личной встречи — он держал в руках её статью о падении медиа-магната. То был текст, лишённый сантимента и морали, но каждое слово врезалось в кожу. Жаклин писала не чтобы обвинить. Она писала, чтобы обнажить. Он знал: сейчас она тоже что-то скрывает. Но не из страха. И даже не из чувства вины.
— Ты думаешь, она лжёт? — спросил он у Клер.
— Я думаю, она знает, — Клер посмотрела на него в упор. — Но не расскажет, пока сама не решит, что мы этого достойны.
Он кивнул. Глубоко вдохнул, словно перед тем, как шагнуть на сцену, где уже разложен сценарий. Только роли, как всегда, перепутаны. Дверь медленно открылась. И тишина в комнате затрепетала, как занавес перед последним актом.
Жаклин Роу сидела у высокого окна, где свет из серого неба разливался, как промозглый чай на белом скатерти. Её силуэт, тонкий и прямой, будто выточен из обиженного мрамора, не двигался. Только пальцы продолжали скользить по клавишам ноутбука, бесшумно, с упрямой решимостью. Каждое нажатие — как укол. На столе перед ней — кипа вырезок, аккуратных, отрезанных как по лекалу. Жёлтые газетные полосы, заметки на полях, стикеры разного цвета: словно на вскрытии — органы отсортированы по функции. Все касались одного имени: Роланд Грин. Жаклин не подняла головы, когда они вошли. Но осанка чуть изменилась. Как у человека, который слышал шаги раньше, чем их стук.
— Вы работали над книгой о нём, — сказал Джонатан спокойно, но без обходных маневров. — Закончили?
Жаклин всё-таки посмотрела. Её глаза были усталые — не от бессонницы, а от памяти. Презрение в них не горело — оно тлело. Как догорающий факел, с которого не стоит начинать новый костёр.
— Как заканчивают утопленника, — ответила она, чуть скривив губы. — Без креста. Без имени. Он отозвал согласие. Пригрозил судом. Сказал, что выставит меня плагиатором... его собственной жизни.
Она опустила взгляд на бумагу, взяла одну вырезку — обрывок интервью десятилетней давности — и аккуратно провела по его краю ногтем.
— Что вы имеете ввиду, Жаклин? — спросила Клер, опередил Джонатана в очередном вопросе.
— Интересно, правда? — почти с усмешкой протянула Жаклин. — Сначала он хотел, чтобы я писала. Потом — чтобы я забыла. А теперь, выходит, забылся он сам.
— Но вы что-то нашли, не так ли? — Джонатан сделал шаг ближе.
Жаклин не ответила сразу. Потом сказала, тихо, почти не шевеля губами:
— Он украл. Я знаю это, — она сделала трагическую паузу. — Только не у меня.
— Что он украл, Жаклин? — на прямую в лоб спросил Джонатан. — И у кого? Я ведь знаю, что ты знаешь.
Она посмотрела в окно, где по стеклу медленно стекала капля дождя — как строка без заглавной буквы.
— И я не скажу у кого, — чётко ответила Жаклин, метко постав точку в этом. Потому что это разрушит не его. А ее.
Слово повисло в воздухе, как недописанная глава. Клер чуть напряглась, но не подала виду. Джонатан тоже молчал — слишком громким было то, что она не произнесла.
Взгляд Жаклин на мгновение задержался на Клер. Ни тепла, ни вражды. Только осознание: между женщинами, умеющими читать по междустрочью, войны не бывает. Только — молчаливые перемирия.
— У вас остались черновики? — подавись вперёд, и не глядя в глаза Жаклин, произнесла Клер с вежливой будничностью, как будто просила соль, — Хотелось бы взглянуть. Чисто стилистически.
Жаклин не ответила сразу. Только подалась к боковому ящику и извлекла из него тонкую синюю папку с защёлкой. Аккуратно отложила в сторону чашку с холодным кофе и раскрыла папку, точно альбом судебных снимков. Бумаги — белые, словно вымоченные в молчании. Чернила — чёрные, ровные, как плоская линия кардиограммы на мёртвом мониторе.
Клер молча перелистывала страницы. Ни помарок, ни скомканных фраз. Пунктуация выверена, как хирургический надрез. Цифры, факты, имена — ничто не дописано от сердца, всё — от мозга. Письмо не дышало — оно архивировало. Джонатан заметил, как у Клер дрогнули ресницы — признак внутреннего вывода, который вот-вот оформится в слова.
Когда они вышли из кабинета, и дверь за ними мягко закрылась, Клер наклонилась к Джонатану, её голос — ниже шёпота, почти мысль:
— Это не её почерк. Не её структура. И уж точно не её жанр, — сделала заключение Клер выпрямившись и застегнула пальто, как будто накидывала доспех. — Жаклин не пишет драму. Она её препарирует.
Джонатан не ответил. Только бросил взгляд через плечо — на дверь, за которой Жаклин снова печатала, как хирург с клавиатурой вместо скальпель. Он чувствовал: она говорила правду. Но как и любой биограф — не всю.
— Я… — Джонатан хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.
Пауза растянулась между словами, как незавершённое предложение. Они стояли в холле, где потолки были выше, чем нужно, и эхо отражалось даже от мыслей. Клер подошла к окну, где серое небо мягко расползалось за стеклом. Листва яблонь блестела от недавнего дождя, и в этих каплях было что-то настолько реальное, что глазам не хотелось отводиться.
— Жаклин, — тихо начала она. — Она, как мы. Прячется в запятые, строит стены из параграфов, — она отвернулась, лицо её казалось спокойным, почти бесстрастным, но голос — нет. — Потому что реальность слишком голосиста. В ней слишком легко потерять свой собственный тон.
Джонатан не ответил. Но он знал, что она говорит и о себе, и о нём.
Позже, ближе к вечеру, они вышли на балкон. Каменные перила были влажными от мороси, воздух — чист, прозрачен, будто его только что выстирали. С дальнего сада доносился слабый запах яблок и мха. Клер стояла, облокотившись на камень, глаза её устремлены вдаль, будто там — другой шифр, ещё не расшифрованный. Несколько секунд она молчала. А потом, почти между делом, как если бы это было сноской:
— Ты мне всегда нравился, — она не посмотрела на него. — Может, даже больше, чем стоило бы. Только ты вечно выбираешь тьму. А я — шифры, —она сделала паузу. — Мы слишком заняты чужими головоломками, чтобы начать разгадывать друг друга.
Он стоял рядом, руки в карманах пальто, взгляд — в сторону горизонта, где тонкий дождь сливался с деревьями.
— В другой книге, Клер, — сказал он, почти улыбаясь. — С другим жанром.
И ветер между ними на мгновение стих, как будто даже он понял: правда — это не всегда то, что написано. Иногда — это то, что осталось между строк.
Он сидел в углу библиотеки, где мягкий свет настольной лампы превращал страницы блокнота в крохотную сцену. За окнами медленно сгущались сумерки, в стекле отражался огонёк камина — словно затерянная свеча в тумане мыслей. Джонатан аккуратно повёл ручкой, как будто не писал, а вскрывал — не рану, но слепое пятно. Жаклин не автор. Но, возможно, знает имя настоящего. Или прячет его — из уважения. Или из страха. А может, просто потому, что в её книгах всегда должно оставаться место для пустой страницы. Он поднял глаза, встретился взглядом с собственным отражением в окне. Слишком усталый, слишком спокойный. Лицо, на котором слова ещё не успели осесть, но уже начали выгорать. Мысль, как тень, скользнула где-то в глубине сознания — тихая, но с привкусом металла:
— Иногда самые правдивые книги так и не дописываются. Особенно, если автор — мёртв, а редактор — жив и вооружён тайной, — озвучил эту самую мысль Джонатан.
Он закрыл блокнот. И в тишине, где шуршание бумаги звучало громче дождя, казалось: следующая глава уже началась — без титула, но с замедленным, зловещим вступлением.