Книга Мерлина

Скзание двенадцатое

о рождении феи Морганы и очередном пророчестве Мерлина; о страшной            
угрозе, нависшей над Артуром; о великой битве, в которую вступил,
защищая Артура, Королевский чародей и во время которой
он вынужден был прибегнуть к Амулету Ллеу

Надеясь, что его появление привлечет внимание всех разыскивающих Артура, дабы, следя за ним, выйти на след маленького короля, Мерлин задержался при дворе Утера Пендрагона. Он вел долгие беседы с Верховным правителем бриттов о делах королевства. Вместе с Ульфиусом Риккардокским объезжал прибрежные замки, проверяя готовность баронов к отражению возможного нашествия ино
земцев. Он также старался обеспечить безопасность королеве, справедливо опасаясь, как бы враги Утера Пендрагона, мечтающие о том, чтобы король умер бездетным, не вздумали отравить леди Игрейну.
   Несмотря на постоянные хлопоты и бессонные ночи, Королевский чародей был весел и деятелен. Его уверенность и бодрость передавались королю и всем, находящимся при дворе, баронам.
   Зорко следя за всеми, кто посещал королевский замок, Мерлин давольно быстро обнаружил нескольких рыцарей, проявлявших неумеренное любопытство. Когда же один из них пытался ночью проникнуть на половину королевы был заколот на ступеньках потайной лестницы самим чародеем, Мерлин предложил королю устроить турнир, чтобы его вассалы за время установившегося мира не утратили боевых навыков. Король согласился.
   Рыцарский турнир привлек не очень много участников и оказался не слишком пышным, хотя на редкость кровавым. Как-то так случилось, что все вызвавшие у мага подозрение рыцари остались на поле бездыханными или же получили тяжелые увечья. Видавшие виды бароны изумлялись, а король Утел Пендрагон, сам не один раз выезжавший на ристалище, посмеивался себе в бороду. Вообще в присутствии Мерлина Утер Пендрагон чувствовал себя гораздо спокойнее и беззаботнее.  
   И вот в надлежащее время, когда наступил срок, леди Игрейна разрешилась от беременности, произвела на свет дочь, как и предсказывал Мерлин. Новорожденную нарекли именем Моргана. Счастливый отец одарил свою супругу множеством ценных даров. Королева блаженствовала, видя искреннюю радость своего супруга. Улыбался, глядя на счастливую пару, Ульфиус Риккардокский, сожалевший лишь об отсутствии при дворе сэра Эктора, к которому он испытывал особое дружеское расположение. Лишь Мерлин после рождения ребенка стал более задумчивым и сдержанным. Это не ускользнуло от внимания наблюдательной королевы и заронило в ее душу тревогу.
   Однажды, воспользовавшись присутствием короля, она прямо спросила чародея:
 – Тебе известно будущее, Мерлин. Скажи нам без всякого страха, почему мрачнеет твое чело при взгляде на этого младенца? Как бы ни была горька правда, у нас с королем хватит сил выдержать удар.
 – У вас нет повода для беспокойства, – ответил маг.
 – Но у тебя он есть?
 – Да!
 – Тебе известно будущее нашей дочери?
 – Да!
 – Оно страшит тебя?
 – Нет!
 – Перестань изводить нас загадками, Мерлин, – вмешался в разговор Утер Пендрагон. – Если время пророчества еще не настало, скажи нам прямо, и мы избавим тебя от докучливых вопросов.
   Мерлин покачал головой и задумался. В покоях воцарилось молчание. Лишь Моргана на руках у матери тихо причмокивала и кряхтела перед тем, как заснуть.
   Король уже решил, что маг откажется от разговора, но Мерлин подошел к леди Игрейне и внимательно посмотрел на засыпающее дитя.
 – У великих родителей рождаются великие дети, – негромко начал он. – Это невинное дитя унаследовала от своей матери красоту и благородство, а от отца – неукротимый нрав и стремление к первенству во всем. Кровные узы очень сильны в Моргане, как и подобает отпрыску королевского рода. Трепетно и нежно будет она почитать отца и мать, всегда послушно исполняя их волю. Не меньшей будет ее преданность и старшему брату и повелителю. Со временем окажет она Артуру немало услуг, и именно ей предстоит определить путь будущего короля в Вечность. Не знаю, как это свершится, но Артур будет жить и после своей смерти. Сделает это его сестра, которую будущий король переживет, хотя и скончается прежде нее. А наследовать Артуру будут благородные отпрыски Морганы.
   Мерлин помолчал, а потом обернулся к Утеру Пендрагону:
 – Помнит ли мой король пророчество в горький час безвременной гибели Аврелия Амброзия?
 – Конечно.
 – Помнит ли он о лучах, исходивших из пасти дракона?
  – Да!
 – Помнит ли он большой ослепительный луч, предвещавший рождение великого сына, нареченного Артуром?
 – Да!
 – Убедился ли теперь мой король в правильности моего истолкования небесных знамений?
 – О, конечно, Мерлин!
   Леди Игрейна подалась вперед, и как завороженная, слушала чародея, голос которого во время пророчества стал торжественным, звучным, напевным.
 – Но из пасти дракона тянулись и другие лучи. Один из них обозначал твою дочь, а от него исходило семь лучей, предвещавших, что семь сыновей и внуков рожденной ныне Морганы попеременно будут занимать трон Верховного короля бриттов. Именно через этого младенца потянет в будущее свою законную власть род Константина, великий род смелых и доблестных ревнителей славы бриттов. И пока царствует этот род, никому не покорятся бритты.  Конец же потомков отца нынешнего Верховного короля обозначает конец свободы нашего народа. Попадет он под чужеземную власть, чтобы претерпеть множество мук и обид, прежде чем возродится в новом облике.
   Чародей замолчал. Глаза его были широко открыты, но он ничего не видел вокруг себя, вперив свой магический взор в будущее на много столетий вперед, наблюдая картины, вызывающие на его челе то скорбные морщины, то муку душевной боли, а то и гордую улыбку.
   Потом легкая тень проскользнула по лицу Мерлина, и он, вернувшись в своих видениях к истокам пророчества, продолжил, задумчиво и веско:
 – Странная судьба у этого ребенка. Всего, чего пожелает, достигнет она. Будет у нее и горячо любимый муж, и благородные дети – цвет британского рыцарства. Имя и деяния ее сохранятся в веках рядом с именем Артура и сами по себе. Но не будет она счастлива. Слишком много взяла она от своего отца. Стремясь преодолеть женскую слабость, обратится она к магии и достигнет совершенства в этой премудрости. Оставшись женщиной, она обретет силу и власть, недоступные ни одному мужчине. И при жизни, назовут ее, человеческое дитя, сидой Морганой.
 А затем, когда переменятся слова, но восторжествует память, станут воспевать ее как волшебницу Моргану, Фею Моргану, королеву  и повелительницу всех чародеев и духов… Ее, дочь людей, в чьем роду не было ни сидов, ни инкубов…
   Мерлин вновь замолчал и на этот раз молчал очень долго, мрачнея все больше и больше.
 – Отчего же не будет счастлива моя дочь? – не выдержала Игрейна.
   Чародей, словно очнувшись от сна, с удивлением посмотрел на королеву. Пророчество закончилось, но маг помнил его содержание и понял вопрос встревоженной матери.
 – Не волнуйтесь, леди Игрейна, – своим обычным голосом сказал он. – Я сказал правду, но не следует огорчаться. Не могу скрыть от вас, что в своем стремлении к первенству дочь ваша, леди Моргана, достигнет и славы, и почестей, и овладеет многими премудростями. Но ни славы, ни почестей, ни мудрости никогда не бывает достаточно для человека. Поэтому дочь ваша будет пребывать в сомнениях и огорчении, что помешает ей чувствовать себя всецело счастливой.
 – Будет ли она счастлива в любви? – поинтересовалась королева.
 – О, да! – с улыбкой отозвался Мерлин.
 – Что еще нужно для счастья женщине? – пожал плечами Утер Пендрагон.
 – Обычно женщине этого может хватить на целую жизнь, – согласился маг, – но мы-то говорим о леди Моргане, а это совсем другое дело.
 – Но ты не сказал нам об основаниях своей печали, – напомнил Утер Пендрагон. – Сдается мне, что причина твоей тревоги все еще скрыта от нас.
 – Вы правы, мой король, – поклонился Мерлин, – есть у меня причина с грустью взирать на ваше дитя. Леди Моргана изберет себе то поприще, на котором достиг я немалых успехов, и дух соперничества толкнет ее на борьбу со мной. Весьма обидно мне знать, что попытается она оттолкнуть от сына вашего, Артура, чтобы занять место его главного советника. Горько мне сознавать, что уважение и любовь к вашему роду не позволят мне вступить с ней в честный поединок магов. Странно распорядились звезды.
 – Но ведь ты сказал, что ребенок, что моя дочь останется со мной, – напомнила с удивлением Игрейна.
 – Неужели ты думаешь, что я не смогу воспитать в ней любовь и уважение к Королевскому чародею.
   Мерлин печально улыбнулся и с благодарностью посмотрел на королеву.
 – Я не сомневаюсь в искренности вашего расположения ко мне, но звезды предрекают то, о чем я сообщил вам, – промолвил он.
   Слова чародея несколько огорчили супругу Верховного  короля бриттов, но в глубине ее благородного сердца сохранилась надежда, что материнское влияние окажется сильнее воли звезд, и ей удастся предотвратить столкновение своей дочери с чародеем, к которому она испытывала глубочайшую благодарность и искреннее расположение.
   Пробыв некоторое время при королевском дворе, Мерлин успел заметить, что его близость с королем тревожит архиепископа Кентенберийского, мужа ученого и разумного, но не забывавшего, что Королевский чародей оставался язычником, и опасавшегося за судьбу христианства во владениях Утера Пендрагона.
 – Ты стал настоящим непоседой, Мерлин, – с неудовольствием воскликнул король, узнав, что советник вновь собирается в дорогу. – Можно подумать, что мое общество тяготит тебя. Какие еще срочные дела требуют твоего присутствия?
 – Никаких срочных дел нет, – сознался маг, – но сейчас именно я притягиваю внимание ваших врагов, поэтому мне лучше быть подальше от вас. Если же мой присутствие станет необходимым, я окажусь в нужный час в надлежащем месте. Теперь же мне надо заняться моим учеником. К сожалению, из-за многочисленных забот я не балую вниманием моего Тельгесина.
   С этими словами Мерлин покинул королевский замок и отправился в свои владения, где, к огромной радости пажа, занялся составлением гороскопов, упражнениями в магии, врачеванием. Время от времени вместе с Тельгесином маг выезжал в Кантию, где долго беседовал с капитанами кораблей, отплывавших в Арморику. Мерлин обратил внимание своего пажа на то, что вслед за судном, командира которого он удостоил своей беседой, из гавани отплывало другое , а у прибывших из Арморики моряков, перебросившихся с магом парой слов, сразу же появлялись новые собеседники.
 – Мы должны быть очень осторожными, мой мальчик, - объяснил он Тельгесину.
– Меня радует, как ловко сбили мы врагов нашего короля. Однако, теперь мы единственная нить, по которой они могут добраться до своей цели, вот почему ты не смеешь забывать о незаметном, но пристальном к нам внимании окружающих.
   Юноша кивнул головой. Мерлину нравилось немногословие пажа. Умение слушать магценил премного выше умения складно говорить, а молодой Тельгесин в совершенстве владел и тем, и другим.
   Убедившись, что его паж достоин всяческого доверия, Мерлин решился дать ему первое самостоятельное поручение: отплыть в Арморику с письмом к королю Хоэлю. Письмо не содержало ничего, кроме рекомендации юного пажа и изъявления почтительности королю. Главное же Тельгесин должен был передать на словах, после чего вместе с армориканским родичем Утера Пендрагона он получал возможность сыграть в довольно опасную игру с противником своего владыки.
   Юноша с жаром поблагодарил своего господина за доверие, обещав быть осторожным, но решительным. Когда корабль, увозивший Тельгесина, скрылся за горизонтом, Мерлин вдруг почувствовал горечь утраты и пустоту одиночества. На мгновение он даже пожалел, что не попросил Манавидана присмотреть за кораблем, от прочности которого зависела теперь жизнь Тельгесина. Впрочем, маг хорошо понимал, что великих сидов нельзя обременять обычными житейскими заботами, ибо то, что составляет смысл чьей-то жизни, - сущий пустяк в общей системе мироздания.
    Проводив своего пажа, чародей возвратился на гору Эрир и погрузился в обычнве занятия. Он лишь отодвинул магический круг подальше от пещеры, чтобы никто не докучал ему. Он знал, что в замках Эктора и Утера Пендрагона все спокойно, а потому позволил себе небольшую передышку, чтобы набраться сил. Пророческий дар подсказывал приближение какого-то значительного события, но  смысл грядущего и его собственной роли пока еще были скрыты от Мерлина завесой тумана.
   Как то ночью ему приснился странный сон.
   На берегу моря, загроможденном скалами, сошлись в поединке два оленя. Только узкая полоса песчаной косы, на которую набегали холодные волны, была свободной от камней. Вот на этой полоске и теснил старый могучий олень своего молодого противника, стремясь сбросить его в воду. Молодой же, наклонив упрямо голову, медленно отступал, не в силах сдержать мощи напора старого быка. В отчаянном усилии молодой олень переплел свои рога с рогами соперника, его копыта ушли в песок, по ногам пробежала дрожь  Резким движением головы старый отшвырнул молодого на самый край косы и надвинулся на него, чтобы последним ударом решить поединок в свою пользу. И тут на спине молодого оленя выросли два могучих крыла. В последний момент он взвился в воздух, в то время как его противник, не встретив сопротивления, сорвался с косы, встреченный огромной пенной волной, увлекшей старого быка в пучину. Молодой олень, подобно безобразной бабочке, продолжал беззаботно порхать над холодной водой успокоившегося моря, нелепо растопырив ноги и бессмысленно раскачивая своим рогами.
   Вслед за этим новое видение посетило мага.
   В дрожащем от летнего зноя небе в смертельную схватку вступили два сокола, терзая друг друга так, что когти и клювы их потемнели от крови. Один из них одержал победу, но затем поднялся ввысь и, сложив крылья, ринулся вниз головой на острый утес.
   Мерлин пробудился в ужасе. Тяжелое предчувствие камнем легло на его душу. Некоторое время маг, закрыв глаза и пытаясь отогнать овладевшую им тревогу, сидел на своем ложе, вникая в смысл посетивших его видений. Но он не мог разгадать их. Напрасно он вызывал в своей памяти отдельные картинки обоих снов – пророческий дар изменил чародею.
   Тогда Мерлин встал и приготовил магическое зелье. Смешав необходимые компоненты, он спокойным голосом твердо произнес огмические заклинания. Густой дым пополз по пещере, но ничего не смог различить чародей в этом едком дыму, кроме каких-то неясных теней. Отвратительный холод медленно прокрался в сердце мага, почувствовавшего смертельный страх от сознания собственного бессилия.
   Но он взял себя в руки, подавил силой воли бивший его озноб и запалил очаг. Швырнул в огонь охапку священной травы с острова Аваллон, он призвал Мелта. Очаг горел сильно и ровно, но призыв чародея остался без ответа. Рискуя вызвать гнев могучего Повелителя саламандров, Мерлин произнес страшное заклятие, повелевающее сидам предстать перед любым, владеющим тайной этой формулы. Пламя в очаге резко вспыхнуло и опало. Угли моментально утратили огненную силу, серым пеплом рассыпавшись по дну очага.
   Тогда маг воткнул посредине пещеры свой посох и, всю свою силу, воззвал к Бригантии. Никогда доселе не оставляла она без ответа своего любимого ученика. Трижды повторял Мерлин призыв к великой сиде, и трижды лишь мертвая тишина обволакивала мага, лишь только стихало эхо, отражавшее его голос в углах пещеры.
   Чародей нахмурился, а затем выбежал из своего жилища. Он вспомнил обещание Шиэ в любой момент оказаться рядом с ним, если только Мерлину понадобиться передать что-либо сидам. Но у подножия горы Эрир он ощутил лишь тяжелую неподвижность воздуха. Ни один лист не дрогнул. Пламя факела устремилось прямо вверх и замерло, как только замерла поднявшая факел рука чародея. Шиэ не было в окрестностях горы Эрир.
   На мгновение чародею почудилось, что он умер и перенесся в какой-то иной мир, где остановилось движение и время. Но, вглядевшись, он узнал окрестности своего жилища. Он, несомненно, был жив и находился в своих владениях. Однако в мире что-то произошло, хотя маг не мог понять, что же именно. Рука его потянулась к Амулету Ллеу, впрочем, Мерлин тут же вспомнил предостережение Манавидана и отдернул руку.
   «Мне поручено охранять короля и его сына, ­– пробормотал он. – Если с ними все в порядке, остальное меня не касается».
   Поскольку пророческий дар покинул мага, а точнее, оказался укрыт наведенным кем-то (а в этом Мэрлин не сомневался) густым туманом, оставалось лишь отправиться в путь и на месте убедиться в безопасности Утера Пендрагона и Артура.
   Время было дорого, поэтому чародей решил прибегнуть к перевоплощению. Хотя его и смущал второй сон, но, стремясь обрести необходимую ему скорость, маг избрал обличье сокола. Взвившись в воздух, он прежде всего метнулся к королевскому замку. Здесь царили тишина и покой. Стража уверенно несла свою службу. Ульфиус Риккардокский обходил дозором внутренние покои. Маленькая Моргана тихо посапывала в своей колыбели, а ее родители спокойно спали, чему-то улыбаясь во вне.
   Мерлин сделал круг над королевским замком и развернулся на север, устремив свой полет к Каердубалю. Пролетая над спящей Британией, маг горько пожалел об отсутствии волшебных коней Манавидана, ибо ни один сокол не мог сравниться с ними в резвости, и лишь Шиэ мог позволить себе посостязаться с ними в стремительности полета.
   Над головой Королевского чародея холодным светом сверкали звезды. Никогда прежде не были они столь безучастными и скрытными. Ни малейшего намека на происходящее в мире не мог увидеть маг в их расположении и свете. Но по мере продвижения на север небо постепенно затягивалось тучами, а когда Мерлин подлетел к замку Каердубаль, вокруг него уже бушевала страшная буря. Огромные валуны катились по отрогам скал, бешеный ураган вырывал из земли могучие буки и сминал вереск. Почти непрерывно грохотал гром, а молнии сверкали так часто, что небо напоминало молодой лед на лужах, испещренный трещинами после удара копытом боевого коня рыцаря, проезжавшего по дороге. Тяжелые потоки воды низвергались с неба, под напором ветра причудливо изгибаясь и ударяя в скалы то с одного, то с другого бока, срывая с северных отрогов скал наросты лишайника.
   Маленький сокол, попавший в эту страшную бурю, оказался в положении лежа- щего на наковальне куска железа, из которого кузнец пытается сработать ладный меч. На его тело обрушивались потоки воды, порывы  урагана мяли и ломали его крылья, молнии проносились столь близко, что иногда Мерлину казалось: не будь его перья намочены дождем, они в мгновение вспыхнули бы. Но упрямая птица рвалась вперед, за стены замка сэра Эктора.
   Дважды шквал отбрасывал сокола от угрюмых башен Каердубаля. Но, взмывая вверх, птица вновь разворачивалась и падала вниз, стремясь укрыться за зубцом стены или в бойнице башни.
   Наконец маг оказался на стене замка. Несмотря на бурю, здесь царил покой. Дозорные рыцари проклинали непогоду, но не покидали своих постов. Оглушенные шумом, проснулись маленькие Кей и Артур, но находившийся рядом Эктор сумел успокоить мальчиков. На мгновение и Мерлин успокоился. Но он еще раз взглянул со стены на окрестности замка и тут увидел, что на самом деле происходило вокруг Каердубала.
   А под стенами замка шел страшный бой, невидимый людям, принимавшим гул великого сражения за рев бури. Чародею открылось, почему никто не отозвался на его заклинания. Все сиды были здесь, сдерживая натиск рвущихся к замку угрюмых фоморов.
   Фоморов вел в бой сам одноглазый Балор, их верный король. Едва увидев его, Мерлин немедленно отвел свой взор: он хорошо знал, что взгляд единственного глаза безжалостного демона губителен для всего живого. Только светлые сиды могли выдержать его, хотя и им он причинял жгучую боль. Именно поэтому против короля фоморов бился Великий Ллеу, Верховный король светлых сидов, отражающий удары Балора своим волшебным копьем, носившим имя Ассала.
   Справа от Ллеу разила фоморов мрачная Морриган, сида смерти, вооруженная сверкающим серпом, удар которого был смертелен даже для фоморов. Движения ее были смертельны и точны. Своим щитом она прикрывала Великого Ллеу от туч стрел, взмывавших над рядами темных демонов. Рядом с ней с жестокой улыбкой сверкал  своим мечом сид войны Камало.
   Слева от Ллеу облаченный в звериные шкуры старец ловко орудовал огромной палицей, отгоняя от своего короля рвущегося к нему Баннанаха. Это был сид мудрости, красноречия и тайного знания  Огмэ, обладающий, несмотря на свою старость, чудовищной силой. Не было в сражении более страшного бойца, чем Огмэ, хотя и учил он сидов и людей никогда не уповать на грубую силу, всегда уступающую силе мысли.
   На флангах бились две сиды-воительницы, Бадб и Маха. Их копья держали фоморов на расстоянии, ибо нанесенные этими копьями раны никогда не затягивались. Рядом с Бадб вздымал свою секиру гневливый сид Езус. Его боевой клич вселял панический ужас и парализовывал бойцов.
   А маху поддерживал сид Дагда, взявший в руки большую дубину. Дагда был отважен, но неповоротлив, поэтому за ним зорко следил Кредине, принесший из подземной кузницы огромный молот и крушащий им фоморов, бросавшихся на зазевавшегося Дагду.
   Несколько в стороне в яростной схватке сошлись Генит и Бригантия. Около них сражался однорукий Нуаду, пробивающийся к  воспитательнице Мерлина, чтобы помочь ей одолеть злобную противницу.
   А сверху, летящий по небу Метл, метал в ыоморов свои молнии, Тевтат обрушивал на них потоки воды, сид грома Таранис, стоя на высоком утесе, с жутким грохотом швырял в жестоких демонов огромные камни из своей пращи.
   Там же, где фоморы начинали теснить светлых сидов, вдруг как из-под земли появилась колесница, влекомая двумя веселыми конями с развивающейся пенной гривой. На колеснице стоял Манавидан, двумя руками бросавший во врага дротики. На его губах блуждала детская улыбка, и он пел, пел чистым и звонким голосом так, что его песня перекрывала рев бури, ободряя друзей и вселяя неуверенность в противника.
      А около колесницы на своем черном, как смоль, скакуне метался обезумевший от ярости Шиэ, держащий в каждой руке по мечу. Он разил ими, не зная усталости, не забывая понукать своего коня, чтобы тот хоть на голову вырывался перед скакунами, влекущими колесницу Манавидана.
   Это была великая битва, недоступная взорам укрывавшихся за зубцами стен Каердубая воинов сэра Эктора. Это была великая битва, в которой силы зла, не надеясь на низость и жадность людей, хотели сами решить судьбу бриттов, лишив их надежды на царствование Артура. И против них выступили светлые сиды, простившие людям обращение к новому Богу и разрушенные жертвенники. В этой битве решался вопрос не о жизни наследника Утера Пендрагона, а о судьбе всех бриттов.
   Мерлин слетел со стены и через мгновение, сжимая в руке Инген, бросился в гущу боя. Рядом с ним сразу же оказалась колесница Манавидана. На ходу морской сид выпряг одного из своих волшебных коней и с ободряющей улыбкой бросил поводья чародею. Маг вскочил в седло. Но когда он крикнул слова благодарности Манавидану, морского сида около него уже не было. Вновь мчался он по полю брани, вызывая ужас и восхищение у фоморов.
   Чародей вступил в бой. Довольно быстро он понял, что в сражении с демонами рыцарской доблести явно недостаточно. Но он был магом, и каждый удар Ингена сопровождался жестоким заклятием. Некоторое время успех сопутствовал чародею. В сражении явно обозначился перелом. Светлые сиды начали оттеснять фоморов от Каердубаля. Демоны еще яростно сопротивлялись, но отступали шаг за шагом.
   Сердце Мерлина возликовало. И тут перед ним возникли два огромных угрюмых фомора с копьями наперевес. Меч слабое оружие против боевого копья, а знание магических формул не лучший щит от удара демона. В первой же схватке чародея спас конь Манавидана, взлетевший в воздух и ускользнувший таким образом от удара. Но кони фоморов могли взмывать в воздух ничуть не хуже. Разъехавшись, фоморы атаковали Мерлина с двух сторон. Маг попытался увернуться, но демоны зорко следили за каждым его маневром.
   С ужасом маг понял, что на этот раз ему не спастись. Он было потерял надежду, когда на него сверху опустился прозрачный плащ. Волшебный конь Манавидана взлетел в воздух, а два фомора, вдруг потерявшие на виду противника, в растерянности не успели повернуть своих скакунов и всадили друг в друга свои тяжелые копья. Это было последнее, что увидел Мерлин. В глазах его на мгновение потемнело, и он оказался вдали от сражающихся под самыми стенами Каердубаля.