Книга тишины

Пролог

Осень 2030 года. Старый дом на Гагарина, 17

Старый дом скрипел, как больная собака. Я сидел на стуле, который помнил моего отца — дерево рассохлось, обивка выцвела до цвета старой крови. На столе передо мной стояла початая бутылка коньяка. «Настоящий армянский», — написал на этикетке какой-то мертвец. Я налил на два пальца. Выдохнул. Выпил.

Горло обожгло. Хорошо. Хоть что-то ещё работает как надо.

Сигарета задымилась первой же затяжкой. Табачный дым смешался с пылью, запахом старых обоев, сыростью от промёрзших стен. Мне плевать, что говорят врачи. Я затушил окурок в пустую банку из-под тушёнки. Таких банок на столе было шесть. За неделю.

Посмотрел на чистую тетрадь. Сто рублей, 96 листов, клетка. Три таких же уже лежали в ящике письменного стола — исписанные, с загнутыми углами, с пятнами от кофе и, на одной странице, от крови. Палец порезал о вскрытую консерву. Или не о консерву. К чёрту. Я уже не помнил.

Я повернулся к стене. Не к иконе — их здесь не было. Не к окну — его я заколотил ещё в первый вечер. А туда, где под старой картой СССР, посеревшей от времени, была выведена черным маркером фраза:

«Мы видим то, что нас не убьёт. Остальное прячем за шторку здравого смысла».

Я написал это семнадцать лет назад. С тех пор фраза не потеряла смысла.

— Слушай, — сказал я пустой комнате. — Или тот, кто прочитает это через год, через десять лет, через сто, если бумага не сгниёт. Ты там, по ту сторону страницы, слушай внимательно. Потому что это не херня для вечернего чтения.

Я взял ручку. Шариковая, синяя, купленная в ларьке у метро. Она писала с пятого раза.

— Всё, что я здесь напишу — чистая правда. Я не сочиняю. Я не придумываю «страшилки» для интернета. Это случилось на самом деле. Со мной. С моей матерью. С моей сестрой, которой больше нет. Если ты боишься — закрой книгу. Если нет — запомни: ты держишь в руках не роман. Это дневник. Это доказательство. Это единственное, что осталось от людей, которых сожрало то, чего не должно быть.

Я отхлебнул ещё коньяка.

— В мире существует то, что наука называет «аномалией», «психозом», «массовым наведением». А церковь называет «бесовщиной». Я называю это правдой. Мы живём в этом каждый день, но мы научились не смотреть по сторонам. Хруст половицы? Старый дом. Голос из пустой комнаты? Соседи. Да ну нахуй. Вы просто боитесь признать, что не одни в своей собственной квартире.

Я усмехнулся. Шрам на левом глазу дёрнулся.

— Я тоже так думал. До одиннадцати лет.

Я открыл первую страницу тетради.

— А теперь слушай. Потому что, если ты держишь эту книгу в руках, значит, эта гнида уже коснулась и тебя. Она просто ждала, когда ты откроешь крышку.

Ручка коснулась бумаги. Я написал:

Глава первая. 1994 год. Обычная семья